Питер Акройд – Уилки Коллинз (страница 21)
Они вернулись на Харли-стрит к сентябрю, и Коллинз смог наконец плотно взяться за работу над рукописью. Хотя планировалось ее издание в
Все же весной 1862 года новый роман начали печатать выпусками в
Роман начинается с мирной картины — портрета семьи Ванстоун: мать, отец и две дочери являют собой воплощение респектабельности. Но атмосфера вскоре мрачнеет — отец погибает в железнодорожной катастрофе, одном из ужасов новой эпохи. Известие о гибели мужа убивает миссис Ванстоун, которая преждевременно производит на свет сына, также умирающего. Сюжет стремительно набирает обороты. Выясняется, что Ванстоуны официально не были женаты, и две сестры, соответственно, являются незаконнорожденными. У них нет теперь ни имени, ни права на наследство. Они никто. Все имущество отходит к брату мистера Ванстоуна, с которым тот давно порвал отношения.
Реакция сестер различна. Нора Ванстоун выбирает участь гувернантки. Магдален Ванстоун, демонстрирующая драматические таланты, отправляется в Йорк, чтобы стать актрисой. А еще она решает отомстить. Она желает вернуть свое наследство любыми средствами, честными или нет. Она выйдет замуж за молодого кузена, сына отцовского брата. Готова завязка для драмы, в которой будет и фальшивое имя, и обман, и самоубийство.
В Бродстэрсе Коллинз решил арендовать на лето и осень Форт-хаус, чтобы работать без помех. В этом доме Диккенс останавливался летом 1850 и 1851 годов; возможно, Коллинз посещал его там во второй из этих периодов и ему там понравилось. Несомненно, он использовал в качестве кабинета ту же комнату, что и его предшественник, — ее большие окна выходили на море. Дом был для него и Кэролайн Грейвз слишком велик, но, в конце концов, Уилки теперь был солидным литератором. Товарным поездом в дом отправили десять сундуков с самым необходимым, в том числе с холодильником. Старым друзьям, таким как Чарльз Уорд и Август Эгг, выделили особые спальни, Коллинз вновь отправился на морскую прогулку с Эдвардом Пиготтом. Однако не все шло так гладко, как кажется. Он ругался с двумя слугами, оба покинули дом — не то были уволены, не то сами захотели уйти.
Вероятно, важно отметить, что среди гостей был и врач Фрэнк Берд. К сентябрю большой палец на ноге Коллинза стал багровым и распух до размеров детского кулачка. Писатель чувствовал себя прескверно. «Кажется, он сам не замечает этого, — писал Диккенс своему партнеру по журналу У. X. Уиллзу, — но стал очень нервным». Писать приходилось с усилием, издатели требовали завершить роман к октябрю или ноябрю, чтобы выпустить его в декабре, но он сомневался, что успеет раньше конца года, а то и конца января. Он направил серию писем друзьям в Лондоне с запросами, необходимыми для построения всех поворотов сюжета. Как долго в 1847 году могло идти письмо из Лондона в Цюрих? Сколько времени длилось морское путешествие из Лондона в Гонконг? Расскажите о пейзаже в Дамфри. Там плоская местность или холмистая? Не то чтобы он не доверял собственному воображению. Но он уже знал, что читатели будут слать ему письма, указывая, как обстоят дела, и исправляя его ошибки. Кроме того, точность в деталях помогала оправдывать его порой невероятные сюжетные ходы.
В начале октября Коллинз написал Берду с просьбой приехать в Бродстэрс. Писатель страдал от ужасной слабости, тошноты и лихорадки. Он маялся бессонницей, и его травмировал малейший шум. Возможно, причиной этих симптомов была слишком усердная работа. Он вернулся в Лондон скорее, чем планировал, опасаясь резкого ухудшения болезни и неспособности завершить книгу. Некоторое время он провел в постели, и характерное для него общее нездоровье дополнилось ревматизмом и расстройством печени. Берд рекомендовал хинин и калий, а также мощную микстуру на основе опиума и спирта, известную как лауданум. Трудно сказать, насколько серьезно он был болен, но в любом случае Коллинз жил в городе с нездоровой атмосферой — туманами, дождем, сыростью, это был промозглый и грязный город, где господствовали кашель и простуда и никто не чувствовал себя по-настоящему хорошо.
Диккенс узнал о болезни Коллинза от Фрэнка Берда, который был и его доктором, и пообещал помочь другу; ему тоже был знаком страх оказаться неспособным успешно укладываться с работой в назначенное время, и он заверил Коллинза, что при необходимости примет участие в написании книги: «В крайнем случае я смогу сделать это так, что никто не заметит разницы между нашим стилем». Предложение было сделано с наилучшими намерениями, но, вероятно, звучало несколько оскорбительно, словно в манере письма Коллинза не было ничего уникального, такого, что нельзя имитировать и поставить на поток.
В начале ноября Коллинз сообщил матери, которая проживала вне Лондона, в Танбридж-Уэллсе, что чувствует «простуду в голове, простуду в горле, простуду в груди». Единственным средством согреться оставался разбавленный водой подогретый бренди. Однако профессионализма хватало, чтобы одолевать невзгоды и ни разу не провалить дедлайн. Он писал даже в постели, иногда диктовал строки романа доктору Берду. Он был совсем слаб в середине месяца, когда наконец закончил «Без права на наследство» в канун Рождества, в два часа ночи. С огромными усилиями, но он прорвался.
Панические атаки и общая слабость отчасти могли быть следствием прописанного ему Бердом лауданума. Это средство снимало или ослабляло сильную боль, вызванную ревматизмом и подагрой. Его в те времена считали вполне обычным препаратом, входившим в состав патентованных «Капель Бейтли» и «Успокоительного сиропа матушки Бейли», во многих лавках такие средства можно было приобрести за три пенса. Как джин в XVIII веке, лауданум помогал справляться с убожеством жизни. Однако он создавал зависимость, и лишь немногие могли избавиться от приверженности к этому веществу. Берд прописал Коллинзу лауданум в 1861 или 1862 году, и после того писатель так никогда и не расстался с препаратом. Он употреблял его во все больших объемах, пока не дошел до того, что, по рассказам очевидцев, мог проглотить одним махом целый стакан, способный убить дюжину человек, непривычных к медикаменту.
Тут можно упомянуть де Куинси и Кольриджа, также пристрастивших к лаудануму, однако Коллинз не разделял экстравагантность их поведения и их демонстративную жалость к себе. Он никогда не относил себя к «расе обреченных», он просто считал себя инвалидом, нуждающимся в облегчении страданий. Он склонен был даже восхвалять лауданум. Один из его персонажей спрашивает: «Кто изобрел лауданум? Благодарю его от всего сердца, кем бы он ни был. Если бы все несчастные бедолаги, мучающиеся болью тела или разума, которым он даровал утешение, смогли собраться воедино, чтобы воспеть ему хвалу, какой бы получился хор!» Это чувства самого Коллинза. Он также полагал, что лауданум стимулирует и одновременно успокаивает. Очищает мозг и помогает сосредоточиться.
Но в итоге средство производило дегенеративный эффект и становилось источником серьезной зависимости, а не восстановления сил. Во время путешествия в Швейцарию он обнаружил, что аптекари этой страны предоставляют лишь ограниченное количество препарата, его спутник вынужден был посетить четыре разных заведения, чтобы купить необходимый Коллинзу объем. В последующие годы у него в результате наркотической зависимости начались нервные галлюцинации. Он видел другого Уилки Коллинза, сидящего за письменным столом и пытающегося завладеть его рукописью. Тогда «настоящий» Коллинз приходил в себя. По ночам он спускался по лестнице и видел сонм духов, которые старались столкнуть его вниз. Иногда ему являлась женщина с зелеными бивнями, а иногда чудовище с «огненными глазами и огромными зелеными клыками».
Один из персонажей «Лунного камня», Эзра Дженнингс, сокрушается, что «даже добродетели опиума имеют пределы. Развитие заболевания постепенно вынуждает меня злоупотреблять опиумом, в итоге я чувствую, что меня постигает кара. Моя нервная система истрепана, мои ночи наполнены кошмарами». Возможно, это не совсем точное описание нервного состояния Коллинза, но оно отражает его опасения; слабость, подверженность препарату ужасали Коллинза. Это было не только физическим, но и моральным падением. Его воля и способность к суждениям подвергались опасному воздействию. Он понимал, что это вред для здоровья и унижение личности.