Пиня Копман – В XV веке тоже есть (Майсэлэх фун ан алтн йид). Часть 2. Сеньор лекарь (страница 8)

Ну вот, это он тоже понимает: Честный брат-верующий: помолился, и ушёл с чистой душой.

Тут я повернулся, чтобы уйти, и стал высматривать в нескольких похожих арках дверь, через которую мы вышли на эту площадку. На самом деле я точно знал, где она. Но принцу показал некоторую беспомощность. Добрый подарок его самомнению.

И принц тут же простивший и мать, и меня, навязанного ему, но не виноватого в том, окликнул: «Сеньор эээ… Леонсио! Погодите! Раз уж Вы всё равно тут, покажите мне, то, что должны показать!»

Голос у принца высокий по-мальчишечьи, но уже с некоторой хрипотцой. Ломается его голос. Самый тот переходный возраст, однако! И еще… выговаривает слова он чуть невнятно, пришепётывая. Эх, Изабелла! Вечно в дороге, вечно в делах. Небось, и когда беременна была … Вот у сынишки и проблемы со здоровьем.

Я обернулся, изобразил крайнее смущение: опустил глаза, слегка наклонив голову, руки полусогнуты, переминаюсь с ноги на ногу.

«Ваше высочество, я же не знал… И лука своего я не брал… Ну, смотрите: Вот есть по крайней мере три места, откуда хороший лучник мог бы пристрелить любого на этой площадке, и Вас в том числе, простите еще раз: от зубцов той стены, которая за кустарником, из кроны кипариса, который виден над ней, и из бойницы башни слева от кипариса. Правда, оттуда – только из хорошего лука, или башенного арбалета». Я намеренно построил фразу так «по-простонародному», давая понять Хуану, что я не «наставник», а просто «умелец», ну вроде сапожника, или столяра.

Принц посмотрел на места, которые я указал, и отрицательно покачал головой: «Сеньор Леонсио, вы шутить изволите? До той башни больше двух ристалищ (больше330 метров). Мой наставник мне рассказывал, что у мавров на надвратной башне одного из замков стоял большой арбалет, который… Он метал стрелы на четыре сотни шагов, но обслуживали его четыре мавра». Я еще раз оценил дальность и угол наклона, и нагло спросил: «Ваше Высочество, а хотите пари?» Принц пожал плечами: «Пари? Что такое «пари»?» Я прикусил язык: чёрт его знает, когда это слово появилось? Но смело объяснил: «А это французское слово, означает «спорить под заклад». Так вот, я ставлю свой кинжал из толедской стали, против Вашего слова, что не будете на меня сердиться за уроки и поучения, а будете всё спокойно и внимательно выслушивать. А спор о том, что из бойницы той башни я поражу мишень на этой площадке из лука». Глаза принца Хуана загорелись. Ему еще не доводилось спорить. А тем более спорить с закладом. Да и кто бы посмел?

Я! Я посмел. Дед мой это называл «пацанский спор». Ну, это когда мужчина вдруг ощущает азарт, такой силы, что хочется всем рискнуть. По сути, принц ничем не рисковал. Но это разве важно? Сейчас нас с ним объединял азарт.

Я сказал: «Ваше Высочество, можно это дело отложить до завтра. Или, если у Вас нет важных дел, я съезжу домой за своим луком и стрелами, и часа через два вернусь. А Вы найдёте копьё, или алебарду, и глиняный горшок, чтобы сверху нацепить» Принц, однако, меня притормозил: «Погодите, сеньор Леонсио! Зачем Вам домой? Это башня – Терсана (арабск. Арсенал). Там и копья есть, и луки. А вот Вас без меня в неё не пустят».

Я, если честно, не ожидал от тутошних гвардейцев дисциплины и бюрократии. Но… Вход в башню был через казармы. Пока вызывали начальника караула. Пока он согласовывал: можно ли пускать принца и его сопровождающего… Пробиваться через бюрократию в королевском дворце – это как в моё время получить разрешение на охоту. Я так хорошо знаю это, потому что разрешение на охоту, в числе десятка инстанций, подписывал психиатр, то есть я. Эх, смешно вспомнить! Но вот мы в арсенале. Что сказать? Луков здесь много, и есть высочайшего качества. Два из них были вообще великолепны. Один китайский, вычурный из четырёх пород дерева, с драконами на изгибах. Просто произведение искусства. Но этот из тех, которые должен возить отдельный оруженосец, настолько он сложен в перевозке и хранении. Второй, – это монгольский, точнее, конечно, среднеазиатский, клееный лук, в основе которого склейка светлого тиса, жесткого черного дерева, сухожилий и роговых пластин. Такой лук мастер делает три года. После каждой склейки его частей они высушиваются в особом режиме под натяжением по нескольку месяцев. На «животе» моего лука такие же пластины. Они из рогов архара, это лучшая кость для луков. А белые слоистые полоски на «спине» монгольского лука, – это жилы архара. Наконечники на крыльях бронзовые, для утяжеления, с затейливой чеканкой. Это не для красоты, а для постепенного увеличения скорости толчка стрелы. С XX века для той же цели используют блоки, через которые натягивается тетива. На один из наконечников привязана особым узлом тетива. Она свита из шёлковых нитей, шелкопряд для которых выращивают в отдельных тутовых рощах. Этот лук выгнут в обратную сторону на три ладони. Я пытаюсь его согнуть. Увы, слишком тугой. Натянуть этот лук непросто – это всё равно что поднять от плеча вверх гирю килограммов на 60. Мне до этого лука расти и качаться ещё лет пять. Я, вздохнув, подобрал отличный лук поскромнее, по руке, взял три безупречных стрелы с круглым наконечником (шилом) и прямым жёстким оперением. А принц тем временем распорядился послать солдата установить в дворике копьё и нацепить на него горшок. И вот мы у бойницы, из которой видна тренировочная площадка за колючими кустами. Всё бы хорошо. Отличное освещение, уклон примерно 15 градусов. Не сказать, что я был уверен на 100%. Это же был не мой лук. Да и случайный порыв ветра на таком расстоянии может отнести стрелу даже на метр. Но я оценил силу и направление ветра. На левую руку, вместо наруча, намотал платок. Пару выстрелов – руку не повредит. Но на площадке стоит солдат-идиот. Он держит копьё, на которое сверху надет горшок, приподнял голову и пялиться на башню. Его каска сдвинута на затылок. Если я попаду, а я таки попаду, осколки горшка могут солдата и глаз лишить. Об этом я и сказал принцу. Тот хотел уже идти искать посыльного, чтоб передать распоряжение дурачку отойти от копья подальше. Но я отговорил. Первая стрела всё равно для пристрелки, и я послал её чуть пониже. Ни лук, ни чуйка лучника не подвели, и стрела воткнулась в одном шаге перед солдатом. Тот наклонил голову, уставившись на неё. И тогда второй стрелой я разбил горшок.

К моей удаче, порывов ветра не случилось. Принц зааплодировал. Я поклонился.

Затем я сдал лук и оставшуюся стрелу коменданту арсенала (!). Потом мы договорились, что завтра утром, через час после заутрени, я буду ждать Хуана у выезда из Альгамбры, и мы поедем за город, где я покажу все, что нужно знать начинающему командиру о возможностях лучников. Я попросил его перед выездом немного поесть, то есть разделить с кем-нибудь хлеб. Не стал никого искать и никому докладывать об успехах. Рановато. Завтра покажет.

Когда я вернулся в гостиницу, в приёмной комнате наших апартаментов сидели Базилио и некто в куртке из неокрашенной шерсти серого цвета, подпоясанной, однако отличным, шлифованной кожи, ремнём. Невысокий, но широкоплечий, почти квадратный мужчина с лицом Перикла, как на герме работы Кресилая. То есть красавец, которому только императоров и играть в кино: прямой нос, четко очерченные брови и губы, жёсткий подбородок. Разве что бородка жидковата, да и сверху лысина. Ну, и взгляд серых глаз мужчины был не мужественный, а мягкий, как у Мадонны какой. Когда Базилио соскочил со стула и стал меня представлять, мужик бухнулся на колени.

Вот этого еще не хватало!

Оказалось, Базилио переговоры сорвал. И он тут же вернул мне мешочек с сотней золотых. Этот пройдоха, ловкач, умник, промахнулся с простой вдовушкой.

Владелица кожевенной лавки, оказывается, знала, что её нынешний муж когда-то спас, приютил, а потом и вернул к жизни полубезумного карлика. И когда тот приехал «выкупать» девочку, она его слушать не стала, на порог не пустила, да заодно и мужа своего из дома выгнала. И сказала, что завтра же отдаст девчонку кабатчику. Почесав в затылке, я пошел к дону Педро советоваться. Пришел, естественно, с бутылкой своего «Абсента».

Граф Дезире изволил дрыхнуть. Сиеста, однако.

Так что, выслушав меня и приняв подарок, дон Педро поставил бутылку на стол, извлёк из ящичка два хрустальных стаканчика с чудной резьбой, и налив себе и мне, начал творить.

Он составил договор между мной, сеньором Леонсио Дези де Эскузар, и членом гильдии кожевенников города Гранады, Геласием, сыном Власа, о том, что, что оный Геласий передаёт свою родную дочь, Агату, девицу 15 лет, указанному сеньору со всеми правами отца и опекуна по законам «Adoptio», получая за неё оплату в 39 тысяч мараведи.

Указанный сеньор принимает девицу Агату в свой род, принимая обязанности по обеспечению питанием, одеждой и жильём. Указанная девица Агата обязана подчиняться главе рода, в соответствии с обычаями и законами.

Далее шли заковыристые условия о нарушениях, об оспаривании прав и убытках, со ссылками на законы и ордонансы. По ним получалось, что оспорить договор – ни-ни, а ежели что, то я весь в белом, а Геласий и его дочь чуть не навечно в долгах.

Ну и в завершение Геласий получает при подписании договора 39 тысяч мараведи, что подтверждают подписи – моя, Геласия, и свидетелей: сеньора Педро де ла Плана и Жермена де Шинуй (это формальный хозяин гостиницы).