Пиня Копман – В XV веке тоже есть (Майсэлэх фун ан алтн йид). Часть 2. Сеньор лекарь (страница 16)

Я спешу именно туда. Там есть хорошая оружейная лавка. Хозяин – крещёный араб, то есть мориск. Хороший мужик и добрый мастер. Зовут его Кабир (большой). Он такой и есть. Захожу в лавку. Здесь лишь мальчишка лет десяти. Прошу по-арабски: «Позови отца» Через минуту заходит человек-гора. Я моложе, он старше. Говорю ему первым «Ас-саля́му але́йкум!» Он отвечает: «Ва ‘аляйкуму-с-саля̄м!» Далее я прошу показать мне хорошие луки и лучшие боевые стрелы. Мой лук хорош, но я уже чувствую, что мне будет по руке более тугой. Кабир приносит три лука. Один «английский» – просто хорошо обструганная длинная палка из тиса. Как раз моего роста. Ну не совсем палка, пластинка. И некие ложбинки на концах для фиксации тетивы. Зато и стоит он 10 реалов. Мне не интересен.

Второй лук, арабский, – частично клееный. Он, как и мой, считается «средний».

Натянуть такой лук, это всё равно что поднять от плеча вверх гирю 20 килограмм. И, понятно, поднять очень быстро, 10 раз за 10 вдохов. Мисаил с 10 лет, как и многие из его городских сверстников, часами поднимал молотки и молоты, качая силу рук. И вытаскивал голыми руками гвозди, забитые в доску, качая силу пальцев правой руки.

Этот лук, немного утолщенный в середине, утончающийся к «крыльям», с наклеенной изнутри (на животе) костяной пластинкой. Я сгибаю лук, чтобы ощутить его упругость. Кабир говорит: десять золотых. Это совсем малая цена для такого лука. По упругости он почти как мой. Но мой всё же лучше. Далее я смотрю на настоящий шедевр. Но на всякий случай спрашиваю цену. Кузнец, улыбнувшись говорит: сто флоринов. Столько стоит полый доспех, или дом. И – да, этот лук того стоит. Но я качаю головой: «Может, попозже», – говорю с сожалением, и напоминаю про стрелы. Кабир внимательно осматривает меня, раскрывает вертикальный ящик, где стоят они, воткнутые в войлок. Выкладывает на прилавок стрелы точно под меня: от основания среднего пальца до мочки уха. По три штуки трёх видов: чуть потолще, с округлым чуть синеватым наконечником – бронебойные, с ромбовидным наконечником – для массового боя, и чуть потоньше, с почти плоским наконечником с серебристым отливом, – дальнобойные. Бронебойные, естественно, чуть тяжелей. Оперение прямое, жёсткое, какой-то хищной птицы. Все древки из одного вида дерева. Лёгкие, мелко- и прямослойные. Все стрелы идеально ровные. Цена на штуку – 12 мараведи. Цена половинки курицы с гарниром в трактире. Торговаться нет смысла. В других лавках дешевле, да качество не то. Не удержался, взял боевых три десятка и десяток бронебойных. Бронебойные, кстати, со ста метров пробивают обычную кирасу. А дальнобойные, как говаривал мой дед, «одни понты». В качестве оплаты предложил ему взять, кроме денег, три кинжала со стальными лезвиями. Кинжалы неплохие, хотя и закалка, и заточка не идеальны. Но Кабир это может поправить. Он кивает, и я добавляю десять реалов и прошу: «Заверни!» Это особая услуга. Стрелы втыкаются в толстый войлок одна к одной, так, чтобы не мять оперение. Перед хвостовиками с этой же целью пропускается шнур, и затем накрываются таким же куском толстого войлока. И, наконец, всё это помещается в войлочный же мешок. И это стоит реал. Благодарю, кланяюсь и, забрав мешок со стрелами, ухожу. Очень довольный возвращаюсь в гостиницу. А там уже «обмывают» сделку. За столиком во дворе, в тени оливы, сидит месье Жермен, напротив, – весёлый лысый толстяк к забавной кучерявой бородкой, рядом – Базилио и десятник Генрих. Пьют вино, заедая чесночной колбасой «чоризо» и лепёшками.

Базилио, заметив меня, когда я заводил лошадь в конюшню, подошёл и доложил: «На всех, за вычетом процента Жермена, 500 флоринов. На триста, – три векселя на контору Сантанхеля, и 200 золотых. Доля гвардейцев и того франта 200 флоринов, чуть поменьше. Уж больно хефе повредил ценный доспех главаря, и гвардейцы кольчугу на арбалетчике попортили. То есть гвардейцам сто пятьдесят и тому франту пятьдесят флоринов. Я думаю, тебе бы лучше отвезти самому и сейчас. И, раз уж ты будешь во дворце, попроси гвардейца отвести тебя к Великому кардиналу. Он ведь тоже, наверняка, слышал про эти дела. Так что навестишь старичка, передашь ему какую-нибудь лечебную гадость с самым отвратным вкусом. Все святоши обожают лечиться всякой гадостью. Можешь даже исповедоваться и прощения грехов попросить. Ты ж кучу христианских душ дьяволу без проповеди отправил. Ну а старичок наверняка за тебя перед королевой заступится. Одень тот серый жиппон и высокие сапоги. И глаза почаще опускай дóлу. Святоши это любят, по своему отцу знаю. Только перо не забудь со шляпы снять. Лучше добавь белую траурную ленту. Как раз будет к месту».

А я подумал: «Почему бы и не да? У Беатрис де Бобадилья одни планы, у королевы другие, у короля Фердинанда третьи. Что мне до них, а им до меня? А мне вот старичку помочь – и для души полезно, и, глядишь, для тела пригодится. Я зашел к сестричке, и попросил у неё небольшой отрезок белой ленты. Потом, повозившись минут пятнадцать, пришел опять, и попросил приделать это к шляпе, чтоб похоже было именно на траурный знак.

Не понимаю. Я-Шимон проделал десятки хирургических операций, завершая их узелком на операционном шве. Я-Мисаил каких только узлов не вязал! Да даже будучи Леонсио Дези я привязывал десятки раз лошадь к коновязи. А завязать шёлковую ленточку так и не смог. Чудеса! А у сестрички эта операция заняла несколько секунд. При этом Агата стояла в сторонке и хихикала. Обидно!

Итак, я отправился во дворец. К сожалению, приходится туда ехать через город. Прямой дороги нет. Между северо-востоком и юго-востоком Гранады скалистые уступы, за которыми «Нечестивая гора». Которая, если я правильно помню, через сотню лет станет Сакраменто, «Святой горой».

Ну да ладно, чуть больше получаса, и я уже у Окраинных ворот (Puerta del Arrabal) Альгамбры. Отсюда ближе всего к казармам гвардии. Хотя, чтобы пройти через ворота, пришлось спешиться.

По моей просьбе вызвали дона Карлоса Куэрво.

Хефе подошел ко мне с несколько нервным выражением на лице. Наверно, ему досталось за то наше приключение. Хотя он проявил и героизм, и сообразительность, да и результат был неплохой. Но чтобы начальство, да не поругало за успехи, если им за эти успехи никаких наград не досталось? Такого точно не было с тех пор, как само понятие «начальник» появилось.

Короче, старый вояка от встречи со мной добра не ждал. Тем сильнее было его удивление, когда я вручил ему вексель и маленький мешочек с монетами. А узнав сумму, он даже растерялся. Растерянность чуть снизилась, когда я объяснил, откуда эти деньги, и уточнил, что пятая часть из них – доля сеньора Альфонсо де Карденас. Тут хефе сообразил сделать расчет, и сказал, что я ведь тоже двоих завалил. Я пояснил, что у меня свои трофеи, да и вообще вся эта неприятная история на моей совести. И, если бы не его помощь, нас всех там бы порубили или застрелили. Успокоил, короче его совесть. И тут же попросил об услуге: помочь попасть к кардиналу де Мендоса.

Я рассказал хефе, что начал лечить кардинала, но так потом и не смог к нему попасть, чтобы еще раз осмотреть.

Дон Карлос подумал немного, потом сходил в казармы, видимо с кем-то посоветовался, и сказал, что до покоев кардинала он меня проводит. Но там на месте всё решают монахи. А чем я рисковал? Согласился, конечно.

Меня повели темными и светлыми коридорами, и я бы совсем потерял ориентацию, но изредка меж колонн видел башню Арсенала. Наконец очередная арка вывела в недлинный сводчатый коридор со всего двумя дверями. У одной из них стоял столик, а вокруг на простых табуретах сидели три доминиканца. К счастью, один из них был мне знаком. Ну, не совсем – он помогал кардиналу в хамаме. И почти наверняка меня запомнил. Я подошёл к нему и сказал: «Брат Паблиус, помните меня? Меня зовут Леонсио Дези де Эскузар. Я помогал кардиналу в хамаме. И сейчас я хотел бы его осмотреть, чтоб определиться с дальнейшим лечением. Это возможно?»

Тот монах, вероятно, меня вспомнил, и шепнув что-то своим товарищам, зашел в двери, мягко притворив их за собой. Минут через пять он вышел, кивнул, и попросил снять оружие и показать, что у меня в сумке. Я снял пояс с мечом, кольчугу, выложил два кинжала и раскрыв сумку, показал слуховую трубку, линзу, мешочек с травяными сборами, флакончики с аква-витой, экстрактами, и настойками. Монах осмотрел всё, взял сумку, и предложил мне пройти. За дверью оказался коридорчик с нишей, в которой, в темноте, сидел на табурете еще один монах. Но какого ордена без света было не разобрать. Затем мы прошли в небольшую залу. В передней части стоял канцелярский стол с креслом, и жались, меж двух колон, два шкафа, забитые свитками и гроссбухами. Там, за толстой книгой, с пером в руке, сидел типичный чинуша в коричневом камзоле, и с таким важным выражением лица, что я сразу понял: хозяйственник. Чуть дальше располагался длинный стол, за которым сидели два мальчика и парень постарше, все в серых мантиях, и что-то усердно списывали с книг, лежащих перед ними. Этакий кабинет-канцелярия. Далее была дверь на балкон с колоннами, частично увитыми виноградной лозой и с видом на горы. Лишь в конце залы была еще одна дверь, у которой сидела дама в тёмно-коричневой рясе, в белом головном платке и черном покрове кармелитки.