Пьер Жюль Теофиль Готье – Роман мумии (страница 3)

Когда лорд, испытанный во всех гимнастических упражнениях, и ученый, гораздо менее ловкий, наконец туда добрались, то Аргиропулос указал тростью на громадный камень и произнес с видом торжествующей удовлетворенности:

– Здесь!

Аргиропулос по-восточному хлопнул в ладоши, и тотчас из щелей скал, из закоулков долины с величайшей поспешностью сбежались худые, в рубищах, феллахи, сжимая в своих бронзового цвета руках рычаги, мотыги, молоты, лестницы и всякие инструменты. Эти люди вскарабкались по скале, как стая черных муравьев. Те из них, которым не нашлось места на узкой площадке, уже занятой руководителем раскопок, лордом Ивендэлем и доктором Румфиусом, уцепились ногтями и опирались ногами о выступы скалы.

Грек сделал знак трем наиболее сильным феллахам, и они подвели свои рычаги под тяжелую каменную глыбу. Мускулы, точно веревки, обрисовались на их худых руках, и всей своей тяжестью феллахи налегли на концы железных полос.

Наконец глыба поколебалась, закачалась, как опьянелый человек, и под усилиями лорда Ивендэля, Румфиуса и нескольких работников, которым удалось взобраться на площадку, покатилась, отскакивая, по склону горы. Два камня меньших размеров были сдвинуты один за другим, и тогда стало ясно, насколько были справедливы предположения грека. Вход в гробницу, очевидно, ускользнувшую от прежних искателей, появился во всей своей неприкосновенности.

Это было подобие портика[21], высеченного прямо в цельной скале. На боковых стенах две парные колонны были увенчаны капителями[22] в виде коровьих голов, с округленными рогами, как в изображениях Изиды.

Над низкой дверью, окаймленной длинными столбцами гиероглифов, развертывалась большая картина-эмблема: в средине желтого диска, рядом со скарабеем, символом последовательных перерождений, был изображен бог с головой овна, символ заходящего солнца, а вне круга – Изида и Нефтис, олицетворения начала и конца. Эти богини (в узких, обтягивающих тело передниках, стянутых поясами с висячими концами) преклонили колени в условной египетской позе с простертыми перед собой руками с выражением мистического изумления.

За стеной из обломков камней и необожженных кирпичей, которая легко уступила киркам рабочих, открылась каменная плита – дверь подземного сооружения.

На глиняной печати, запечатавшей ее, немецкий ученый, хорошо знакомый с гиероглифами, без труда прочел девиз колхита, хранителя жилищ мертвых, закрывшего эту гробницу, вход в которую он один мог найти на карте могил, хранимой в коллегии жрецов.

– Я начинаю думать, – сказал молодому лорду ученый, преисполненный радости, – что мы действительно нашли птицу в гнезде, и я беру назад неблагоприятный отзыв, который я высказал об этом славном греке.

– Может быть, мы радуемся слишком рано, – ответил лорд Ивендэль. – Возможно, мы испытаем такое же разочарование, как Бельцони, который полагал, что прежде всех входит в гробницу фараона Менептаха Сети[23], а, пройдя через целый лабиринт коридоров, колодцев и комнат, нашел пустой саркофаг с разбитой крышкой: искатели сокровищ проникли в царскую гробницу своим путем, прорытым с другой стороны горы.

– О нет, – возразил ученый, – скала здесь слишком тверда и этот гипогей слишком удален от других, для того чтобы зловредные кроты могли пробить в камне свои ходы до этого места.

Во время этого разговора рабочие, побуждаемые Аргиропулосом, взялись за большую каменную плиту, закрывавшую вход. Очищая от земли ее основание, чтобы подвести под нее рычаги (потому что лорд приказал ничего не разбивать), рабочие откопали в песке множество маленьких фигур.

Это были изящные погребальные статуэтки высотой в несколько дюймов, из эмалированной глины, голубой и зеленой, тонкой работы, принесенные в дар родными и друзьями, подобно тому, как мы оставляем венки на пороге погребальных часовен. Однако наши цветы скоро вянут, а по прошествии более трех тысяч лет знаки древней скорби остались неприкосновенными, потому что Египет мог создавать только вечное.

Когда каменная дверь была убрана, впервые за тридцать пять веков открыв доступ солнечным лучам внутрь гробницы, поток горячего воздуха вырвался из темного отверстия, как из устья печи. Как будто пламенная грудь горы испустила вздох облегчения чрез долго замкнутые уста.

Свет, отваживаясь проникнуть в погребальный коридор, зажег яркие краски росписи гиероглифов, высеченных вдоль стен вертикальными рядами над голубой полосой внизу. Красноватого цвета фигура с головой ястреба, увенчанной пшентом[24], поддерживала крылатый круг и, казалось, охраняла порог гробницы, как страж Вечности.

Некоторые из феллахов зажгли факелы и пошли впереди путешественников, за которыми следовал Аргиропулос. Пламя смолы слабо трещало в густом воздухе, удушливом, запертом в течение тысячелетий под разогретой солнцем известняковой горной породой, в коридорах погребального лабиринта. Румфиус тяжело дышал, обливаясь ручьями пота. Даже бесстрастный Ивендэль краснел и чувствовал влагу на висках. Только грек, которого давно иссушил ветер пустыни, потел не больше чем мумия.

Коридор вел прямо к центру горной цепи, следуя путем известняковой жилы, чрезвычайно однородной и чистой.

В глубине коридора каменная дверь, запечатанная, подобно входной, глиняной печатью и увенчанная изображением крылатого солнца – круга с распростертыми крыльями, ясно говорила, что гробница никем не была тронута. Дверь также свидетельствовала о существовании другого коридора, идущего еще глубже в недра горы.

Жара становилась такой нестерпимой, что юный лорд снял с себя белое пальто, а доктор – свой сюртук, а вслед за тем оба избавились от жилетов и рубашек. Аргиропулос, видя, что иностранцам тяжело дышать, сказал несколько слов одному из феллахов, а тот побежал ко входу подземелья и принес две большие губки, напитанные холодной водой. Путешественники, по совету грека, приложили их к губам, чтобы вдыхать более свежий воздух.

Феллахи взялись за дверь, которая скоро поддалась.

Показалась высеченная в скале лестница, круто спускавшаяся вниз.

На зеленом фоне, окаймленном голубой чертой, по обеим стенам следовали процессии небольших символических фигур в таких ярких красках, будто кисть живописца написала их накануне. Они появлялись на мгновение в свете факелов и тотчас исчезали во тьме, подобно видениям сна.

Над этими полосами фресок линии гиероглифов, разделенных бороздами, являли пред глазами учености свою священную тайну.

Вдоль стен, там, где не было священных знаков, охраняли дверь два нарисованных стража: шакал, лежащий на животе, протянув лапы и подняв уши, а также коленопреклоненная фигура в митре, с рукой, положенной на круг. Притолока двери была украшена двумя соединенными плитами, поддерживаемыми двумя каменными женщинами в узких передниках, с простертыми в стороны, наподобие крыла, оперенными руками.

– Однако! – сказал доктор, переводя дух внизу лестницы и видя, что высеченный в камне ход все продолжается. – Не дойдем ли мы до центра Земли? Жар настолько усиливается, что мы, наверное, уже недалеко от местопребывания грешников в аду.

– Без сомнения, – промолвил лорд Ивендэль, – при работе следовали направлению известняковой жилы, которая идет вглубь по закону геологических колебаний.

Другой проход, достаточно отлогий, начался вслед за ступенями. Стены были также покрыты живописью, в которой смутно различался ряд аллегорических сцен, разъясняемых гиероглифами, помещенными сверху в виде надписи. Эта кайма шла вдоль всего хода. А внизу были небольшие фигуры в позе обожания перед священным скарабеем и символической змеей, покрытой лазурной краской.

В глубине коридора феллах, несший факел, резко сделал шаг назад.

Путь внезапно прерывался. На полу зияло квадратное черное отверстие.

– Здесь колодец, – обратился феллах к Аргиропулосу. – Что делать?

Грек приказал подать себе факел, помахал им, чтобы он лучше разгорелся, и бросил его в темную пасть колодца, осторожно склоняясь над отверстием.

Факел полетел вниз, кружась и издавая свист. Скоро послышался глухой стук, замелькали искры, поднялся клуб дыма. Затем пламя засветилось ярче и живей, и дно колодца засияло в темноте, как кровавый глаз циклопа.

– Трудно быть хитрее, – сказал лорд. – Эти лабиринты, прерываемые такими западнями, могут успокоить рвение грабителей и ученых.

– Что ж! Одни ищут золота, другие истины, – ответил доктор. – И то, и другое всего драгоценнее в мире.

– Принесите веревку с узлами! – крикнул Аргиропулос своим людям. – Мы исследуем стены этого колодца, потому что подземелье идет намного дальше.

Восемь или десять человек для равновесия уцепились за один конец веревки, а другой конец спустили в колодец.

С проворством обезьяны или профессионального гимнаста Аргиропулос повис на свободном конце веревки и опустился вниз футов на пятнадцать, держась руками за узлы и ударяя подошвами о стены колодца.

Камень везде ответил глухим и ровным звуком. Тогда Аргиропулос спустился на самое дно, ударяя о него рукоятью своего кинжала, но сплошная масса скалы не давала отзвука.

Ивендэль и Румфиус, охваченные тревожным любопытством, наклонились к краям колодца, рискуя упасть туда головой вниз, и со страстным интересом следили за исследованиями грека.