Пьер Прудон – Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 (страница 10)

«Знает, знает. Он разрешил».

«Раз так, ты напишешь ему письмо, чтобы сказать, что с тобой все хорошо и скоро, к началу учебы, ты вернешься».

Повисла тишина. Нил все смотрел на меня и улыбался точно так же, как когда возвращался домой пьяным. Он и сейчас был нетрезв. Муж тети допивал уже пятую бутылку пива, не считая тех, которые выпил в баре.

Магда повторила: «Или так, или ты отправишься в приют для сирот».

Я разревелась.

«Нет, Магда! Ты ведь не станешь отсылать меня в детский дом! Я буду усердно работать, я научусь штопать, обещаю».

Она обхватила мою голову руками – лицо у меня было мокрым от слез – и поцеловала.

«Нам нужен зал, – сказала она. – Тут очень мало места, ты же видишь. Ты не сможешь жить в этой комнате годами. А у нас нет отдельной спальни для тебя, девочка моя».

«Но мне не нужно комнаты, тетя Магда, я могу… Я могу спать в мастерской Нила – могу стелить себе постель там. В мастерской много тряпок, и можно лечь на брезент. Будет очень удобно. Я вас больше не стесню…»

Я думала, что мы нашли решение, что я навсегда останусь в ее объятиях, но она лишь прижала меня сильнее, промолвив: «Я вынуждена».

Что же тебя вынуждает?

В конце концов, она сказала: «Ладно, подумаем об этом позже», – а потом бросила взгляд на мужа. Тот, покачиваясь, поднимался наверх, как будто сбегал из постановки, безжалостный сценарий которой писала его жена. Казалось, что на этот счет между ними не было согласия.

Я выкрикнула ему вдогонку: «И ты, Нил, ты тоже не хочешь, чтобы я осталась? Чтобы я драила дом, чтобы нашла тут школу? Днем я буду ну уроках, а ночью – в твоей мастерской. Я обещаю не прикасаться к инструментам, вообще ни до чего не дотронусь. Вы совсем перестанете меня замечать…»

Он обернулся и пробурчал что-то неразборчивое. Я видела, как взор Магды перескакивал от меня к мужу в полном отчаянии, пока ее благоверный поднимался по ступенькам в их спальню. В последнее время Нил старался не смотреть на меня, а когда я обращалась к нему, ко мне оборачивалось слепое лицо.

Магда говорила «посмотрим», но она не хотела, чтобы я оставалась у них, только я не понимала почему.

В ту ночь Нил снова пришел в зал, предварительно откупорив и выпив на кухне пару-тройку бутылок пива. На этот раз он приблизился к моей самодельной кровати и шепотом произнес: «Я хочу, чтобы ты здесь осталась, ты это знаешь. Знаешь ведь, так? И Магда тоже знает, что ты мне нравишься. Вот почему она хочет, чтобы ты уехала, понимаешь?»

Я не ответила. Он подождал. Я чувствовала его дыхание и запах алкоголя. И он ушел. Я слышала, как наверху в спальне они с Магдой занимаются любовью. Все скрипело: пол ходил ходуном, а кровать билась о стену. Магда молчала: ни стона, ни звука. Потом вернулась тишина.

Как ребенок… Нужно, чтобы эти люди видели в тебе потерянного ребенка, убитого невыносимым трауром, а не неблагодарную девчонку, сбежавшую от внимательного отчима.

Поэтому сегодня я постараюсь съежиться, стать практически незаметной. Нужно причесаться поскромнее: стянуть и завязать сзади волосы. Я не спала, у меня усталый вид, и я хочу, чтобы они это видели. Я усталый ребенок.

Стекло было опущено, и я помахала этим подлецам рукой из машины, улыбнулась на прощание. Потом Гум нажал на газ, и мы стали подниматься по Пасифик-Коаст Хайвей в сторону Санта-Моники и северных каньонов. Я была счастлива быть здесь – показать Магде и Нилу, что они мне не нужны, что кто-то любит меня гораздо больше, чем они, скотины, и сделает что угодно, чтобы забрать меня и оставить при себе. Ах! Они хотели, чтобы я написала Гуму, этому милому молодому человеку, который так хорошо обо мне заботится? Ну так задание выполнено, вроде того. Под конец я сказала им, что, возможно, знаю, где найти Гума, и позвонила в отель в Морро-Бэй. Гум никуда не делся. Этот суетливый манипулятор, этот обеспокоенный педант дожидался новостей от меня, как будто знал, что я вернусь, что я должна была вернуться. Как будто предугадывал мое поражение.

Магда говорила с ним десять минут, на протяжении которых она охала и ахала, и, положив трубку, дала волю гневу: «Он приедет сюда на машине, и все ради тебя. И вы, оказывается, были на каникулах на берегу моря, грязная маленькая лгунья».

«Извини, Магда, я не хотела…»

«Морро-Бэй! Я и не была там никогда! Можешь поблагодарить его, он не хочет, чтобы я тебя наказывала, но ты все равно отправишься к себе и останешься там до ужина».

Хоп, и на следующий день он был тут как тут со своей волчьей улыбкой. Вот он несется, волоча по земле пузо и язык, точь-в-точь как в мультфильмах, навстречу этим двум ни о чем не догадывающимся придуркам. Он даже не стал притворяться, что сердится на меня из-за побега, лишь пообещал, что накажет. Гум попивал чай у Магды, нахваливал ее дом, льстивый, учтивый & смешной & услужливый, этакий благодетель детей & хранитель памяти своей обожаемой жены. Он даже осмелился подмигнуть мне & посмеяться над ними, они и не догадались… Они были слишком заняты, прислуживая образованному профессору.

Чуть позже, входя в меня, этот профессор прошепчет мне на ухо: «О, моя Ло, моя маленькая Лолита, я ужасно по тебе соскучился». Клянусь, что именно в этот момент я подумаю о них: вот что вы со мной сделали! Вот куда меня отправили. Их за это накажут, тех двух других придурков (тот, что сидит рядом со мной – первый придурок, ха-ха-ха). Ведь в глубине души этого они и хотели, чтобы я вернулась к милому молодому человеку, который так хорошо обо мне заботится, а ведь он даже не обязан.

Какая же я неблагодарная, я должна бы сказать спасибо и побыстрее. Магда округлила глаза и шлепнула меня по голове. А Гум повторял: ну что вы, нет, нет, она просто избалованный ребенок, моя вина, уж простите.

А как бы я могла полюбить их! Как бы я могла быть с ними счастлива… и как теперь их ненавижу!

Впрочем, мне все равно. Я сижу в машине – властная & важная пассажирка & этим вечером я хочу спать в шикарном отеле & на белых & шелковых простынях & в огромной комнате с радиоприемником, где можно запросто потеряться & даже с телевизором & у меня все это будет, клянусь перед Богом, который никогда мне не помогает, но и на это мне наплевать, потому что больше я не верю в него. Я верю в ведьм, таких, как Магда & в людей-монстров & пока еще верю в кареглазого красавца-принца, который скоро выкрадет меня.

В дороге Гум сказал: «Ладно, возьмем два номера, моя дорогая, один, где ты заснешь, и другой, где проснешься».

Ну какой же он хитрый & остроумный, мой Гум! Мне гораздо лучше с ним.

И снова началось родео. Более неистовое, чем раньше, и более суровое. Яростный бык под моими ягодицами. Будто он боялся снова меня потерять, опасался, что каждый вечер мог стать последним. Родео продолжалось и на дороге. Вот уже две недели старая машина, ставшая похожей на мусорку, вся в пакетах от чипсов, липких конфетах и крошках, снова бороздит страну. От отеля к отелю, от музея к музею и от затерянного городка к пути в никуда. Это выматывает. Park Plaza, Sunset Motel, Green Acres, U-Beam Cottage, Mac’s Court… Я уже запуталась и вряд ли могу с точностью сказать, где мы. Может, в Pine View Court? Гляну-ка на ключ от моего номера. А, да, мы в Black Peak Hotel! На вершине горы, обсаженной карликовыми дубами, куда машина поднялась с большим-большим трудом! Я думала, она не потянет. Эта гостиница – единственное цивильное место в радиусе десяти километров отсюда. К счастью, от вида на горные хребты и равнины Невады перехватывает дыхание. Наверняка в окрестных лесах водятся орлы, олени и лани – я почти могу их слышать. Или это жужжит в ушах от усталости. Путешествие вымотало нас. Вечером Гум улегся спать, не прося меня присоединиться к нему, даже не сказав, что зайдет ко мне попозже. Уже за столом он клевал носом.

Мы посетили высохшие бухты в пустыне, где деревья были похожи на выжженные скелеты, поднимающие тощие руки к пустому небу. Обошли вдоль берега озера – там сквозь километры чистейшей воды было видно, как плавают маленькие рыбки. Взбирались по горам и перевалам, где чувствуешь себя ничтожным, пересекали слякотные прерии, где из каждой травинки к нам приклеивался шмель, и леса, в которых отовсюду пробивался солнечный свет, словно голос, разливающийся на тысячи лучей и вибрирующий в такт тончайшей небесной музыке.

«Ты видишь это, моя Лолита, те пятнистые тени от больших ясеней?» Ну конечно, я вижу, не совсем же я слепая. Но правда в том, что Гум действительно лучше замечал те незначительнейшие изменения в пейзаже, благодаря которым обычная дорога становилась или прекрасной, или же тоскливой. Если на нас нападала грусть, мы искали в путеводителе отель, ресторан или книжный магазин, в которых можно было бы спрятаться, и наш пробег останавливался на мгновение, на день или на ночь.

«Ни одна девочка твоего возраста не видела так много», – повторял Гум, когда, завидев очередную корову, я говорила, что меня стошнит, или если мне хотелось подышать – подышать чистой водой озера Тахо. И он был прав, это было необыкновенное, неповторимое приключение.

Чего же не хватало? Людей. Гум не хотел их видеть или предпочитал хотя бы видеть их как можно реже. Тогда мне приходилось настаивать, чтобы мы взяли попутчика. Как-то раз это был старик с кожей, подобной пергаменту, безмолвно облокотившийся на пыльный чемодан, а потом была группа подростков с вымазанными гелем волосами и делано устрашающим видом. Они тараторили со скоростью света и задавали, по мнению Гума, слишком много вопросов. Были и другие попутчики.