Пьер Прудон – Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 (страница 12)
«О, пожалуйста, пусть роль будет маленькой! Это не страшно!»
«Ладно, будет тебе небольшая роль. Тогда жду тебя в следующую субботу».
О, театр! Я знаю, что в окружении декораций смогу наконец-то быть самой собой, а еще врать, открыто и безнаказанно. Смогу притворяться, что я кто-то другой, проживать чужие, никому не известные жизни по два, три, четыре раза. Смогу заживо сгорать на театральном помосте – накрашенная, причесанная, переодетая. Это будет по-настоящему и понарошку.
Я знаю, что обыкновенная, как будто я ношу старое пальто, передававшееся из поколения в поколение такими же обыкновенными людьми, как и я. Я банальна, в Америке полным-полно таких девчонок. Гум иногда говорит мне это, если рассердится и хочет обидеть. Но что до театра, когда нужно наносить макияж & очаровывать & нравиться & обманывать, тут я талантлива, я знаю. И я буду репетировать с усердием & учиться & читать книги. Я буду прилежной, буду начинать заново сто раз, даже тысячу раз, если надо. Сорвать с себя это старое пальто непросто, но мне удастся: Гум показал мне начало пути, если так можно выразиться! Во всяком случае, я так думаю:
Выпал первый снег. Вокруг чистота и свежесть. По дороге в школу я вдыхала ледяной воздух, оставляя следы на снежном ковре. Казалось, что тут раньше не ступала нога человека. От ощущения свободы и легкости я могла бы взлететь. Весь день я провела в странном состоянии: смотрела в окно, как блестит на солнце снег. Вдалеке были видны голубые лужи. Меня переполняло чувство, будто я совершенно новый человек.
Вернувшись домой, я устроилась в красном кресле, чтобы позаниматься. Я каждый раз забываю и каждый раз вновь вижу, как он приползает на четвереньках, изображая огромного пса или какое-то животное. Он сует свою морду мне под клетчатую юбку. Я кричу: «Нет, не сейчас…» Но он настаивает, гладит мои бедра. Я пытаюсь отбиваться, но он обездвиживает меня, разводит в стороны мои ноги, всегда повторяя одно и то же: «Хм-м-м-м, здесь пахнет маленькой запущенной девочкой… Давай, папа все здесь помоет, ты же знаешь, нужно держать это в чистоте…» Потом он отодвигает мои трусы и приклеивается туда ртом, начинает лизать. Я говорю: «Ну ладно, если хочешь», – и даю ему продолжить. Главное – не видеть его красною физиономию… Я прячу лицо за тетрадью, пытаюсь читать, но сосредоточиться на религиозных войнах не получается. Через некоторое время я кончаю ему в рот, без единого вздоха, он и не замечает. Он кончил на паркет возле кресла, мне пришлось перепрыгнуть через эту гадость, чтобы пройти в ванную и смыть все его слюни. У меня внизу теперь волосы, красивые, темные и вьющиеся, а знакомо им только это – слюна и сперма похотливого старикашки.
Ненавижу этот дом, эту школу. Это тюрьма, окруженная снегом. Мне кажется, что все жители кампуса – это актеры. Они все причастны к тому, что он преспокойно имеет меня снова и снова. Глупость… А еще утром я была так
Мы были в постели, я отбивала ритм у него на животе. Его пузо подпрыгивало, делало волны. Я сказала ему, что это жир… Ты толстый, не следишь за собой. Видели бы вы его лицо! Потом он выключил свет и стал меня гладить. Я сказала, нет, ты слишком толстый. Я задохнусь.
Но он не отстал.
Вместо того чтобы заснуть, я стала мастурбировать. Не знаю, что на меня нашло. Я притворялась, что мастурбирую. Тихо постанывая, как в трансе, я раскачивала кровать. Каждый раз, как он приближался ко мне и пытался дотронуться, я кричала «нет»! Нет! Все громче и громче. И снова начинала раскачиваться, сжимая и разжимая бедра, резко поднимая поясницу силой напряженного тела… Я изображала удовольствие, тяжело дышала. Чувствовала, как он сходит с ума рядом, ощущая собственное бессилие. Он молил, а я говорила: «Не приставай, ты обрываешь картинки у меня в голове…» Он спрашивал, что за картинки, и я описывала то, что, как мне казалось, привело бы этого несчастного старика в большее возбуждение: «Я в душевой кабине, в бассейне при гостинице… Это одна из тех гостиниц, где мы были. Я не закрыла дверь и стою спиной к ней: я знаю, что придет мужчина… из тех, что сидели на бортике и разглядывали мои бедра, пока я загорала. Я специально лежала так, чтобы видно было мои трусики… а потом пристально посмотрела на них несколько секунд… Они были с женами, но желали меня».
…Гум дышал рядом со мной, и я продолжила: «Теперь я слышу, как этот мужчина заходит: он открывает дверь, я не вижу его лица и не чувствую его, однако знаю, что он тверд, что он горит, что хочет меня… Его большая рука скользит по моим бедрам, приподнимает платье. Мне страшно, мои трусы намокли, мой клитор отвердел. Он чувствует это, прижимает меня к стене и раздвигает мои ягодицы. Его руки хватают их целиком, как две булки свежего хлеба, и мнут их. Его пальцы касаются моего влагалища, пока лишь с краю. Его пальцы мокры, все течет, мне очень страшно, и в то же время я хочу его. Он знает это и неторопливо расстегивает ширинку. Хватает мою руку и ею вытаскивает оттуда свой член. Теперь я чувствую его внизу спины. Он наклоняется и член с ним, он раздвигает мои ягодицы сильнее…»
Но…
Гум рядом со мной дышал все тяжелее. Он протягивал ко мне руку, а я хлопала по ней: «Не о тебе думаю, руки прочь»… А сама продолжала рассказывать: «Я чувствую, как он медленно продвигается внутри, я тереблю свой клитор, он сильно набух. По моей спине и в подмышках течет пот…»
Как хорошо, просто наслаждение. Гум был моим пленником, а я как паук. Я съедала его изнутри, и он погибал заживо. Я выгибалась сильнее и сильнее, все мое тело двигалось, каждое движение будто исходило от моего влагалища. Вдруг Гум резко потянул на себя простыню и набросился на меня так стремительно, что упал на пол, когда я оттолкнула его. Я закричала и схватила ночную лампу в форме свечи, которую затем швырнула наобум в темноту, туда, где был он. Лампа попала ему прямо в лицо, и Гум заплакал. Когда я включила другой светильник, то увидела, что Гум на полу, стоит на коленях рядом с кроватью, как ребенок. Он извинялся, у него из носа, смешиваясь со слезами, текли сопли. Это огромное белое, волосатое тело неправдоподобно сотрясалось от икоты, и мне стало жаль его. Я протянула Гуму платок, и дьявол во мне тотчас исчез, улетучился. Однако я была рада, что он приходил. Он вернется, я знаю.
В течение целой недели кожа около брови у него была фиолетовой и вздутой. Гуму приходилось врать о том, как он поскользнулся в нашей прелестнейшей ванной. С той ночи властвую я – я руковожу. Он может делать и говорить все, что вздумается, но я еще сильнее сжимаю его черепушку своими железными ногами. Это возбуждает его, доводит до безумия, он начинает молить о пощаде, а я кончаю, слыша, как он умоляет. Я тоже в тебя проникла, Гумми. Ты не ожидал такого поворота событий, но вот она я, тринадцатилетняя хозяйка в одних трусах и белой футболке, облегающей детскую грудь, я гарпун страданий, острие которого засело глубоко внутри тебя. Я твое разрушение и твоя смерть.
Вчера Стэн представил меня своим друзьям. У одного из них, Дуна (вообще-то, его зовут Дункан), диковатый и чуть неопрятный вид. Он мало что говорил в отличие от остальных. Те говорят и смеются без умолку, будто боятся тишины. Провожая меня, Стэн разболтал, что Дун живет на складе в нескольких километрах от Бердсли, прям-таки в лесу. На лесопилке отца, что-то в этом роде, и ходить туда страшновато. Не только из-за того, что они живут в лесу, но еще и потому, что там куча африканских масок. Деревянных масок с огромными злобными глазами, от которых волосы встают дыбом. Его отец – странный тип, много попутешествовавший перед тем, как обосноваться здесь, без жены, с одним лишь сыном. Кстати, никому не известно, кто мать Дуна, ее никто никогда не видел, а с отцом его здесь, в Бердсли, почти никто не разговаривает. Мужичок поставляет свои бревна, и всё тут. Я сказала, что не хотела бы там очутиться, что мне было бы страшно. Стэн говорит, что Дун знает наизусть имена всех животных и деревьев и мог бы отыскать дорогу темной ночью. Ему знакомы секретные уголки леса, куда он ходит с тех пор, как умеет бегать. Это самый странный и самый классный пацан из тех, кого Стэн знает, по его собственным словам. Они дружат лет с шести, с того момента, как Дун переехал сюда, это было примерно тогда, в начале войны.