Пьер Прудон – Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 (страница 13)
У Стэна прозрачно-голубые глаза, а у Дуна – черные, кажется, что они постоянно улыбаются. Когда мальчики обсуждали барбекю, намеченное на вечер воскресенья, Дун подчеркнул, что берет на себя дрова, но не алкоголь. «Понятное дело, ведь его отец пьет», – сказал Стэн. Думается мне, он знает о мире и о людях гораздо больше, чем эта банда деревенщин. Я не говорю про Стэна, он замечательный парень, и родом он из окрестностей Питтсбурга. С ними я многое узнала о городе и о жестокости. Например, о прозвищах, которые даются людям. Одну из девочек, Кэтрин, прозвали «Совой», потому что у нее выпученные глаза и заостренный нос. Ей постоянно докучают выкриками: «Сова, сова!» А старшеклассники даже ухают ей в след! Бедную Люсинду все обзывают «Выменем», с тех пор как у нее резко выросла грудь. Есть еще парень по прозвищу «Медуза», или «Навозная муха», над которым насмехаются, потому что он вечно следует за группой, приклеиваясь к кому-нибудь и повторяя «да, да». Я сказала Стэну что в таком случае я знаю много навозных мух. Мы вместе посмеялись, хоть после мне и стало стыдно.
Жестокость детей, жестокость подростков. Малюсенький город, где все и всё знают друг о друге, – жестокое место.
Я сказала, что прекрасно умею разводить огонь (наглая ложь), но мне по барабану, все равно меня не пригласили на барбекю: это только для мальчишек. Стэн и Дун – мои первые друзья здесь, что наполняет меня радостью, и мне трудно было скрыть это от Гума, когда я вернулась домой. Я знаю: ему бы не понравилось, что мои «подружки» – в реальности «друзья». Это мне инстинкт подсказывает, просто знаю и всё. Поэтому дома, когда он расспрашивает меня о школе, я рассказываю только о девочках. Но в своей спальне я думаю о Стэне и Дункане, они так добры ко мне. Думаю о театральной постановке, в которой мы играем все вместе. Мне так не терпится приступить к репетициям. Кажется, я им нравлюсь, несмотря на то, что я девочка. Или, может, именно потому, что девочка, но у нас много общего. Иногда мне так хочется быть мальчиком! Я бы вышла из собственного тела, пока Гум спит, и отправилась бы туда, куда душе будет угодно. Куда? Не знаю… куда-нибудь, где бы смогла быть
Несколько минут назад на кухне Гум опять сказал «твоя идиотка мать», улыбаясь мне, как союзнику. Я тоже чуть улыбнулась, а теперь мне стыдно. Как я несправедлива! Этот козел думает, что угодит мне таким образом, потому что мы с ней часто ругались. Иногда я ее ненавидела, правда, но моя мама была далеко не идиоткой. Естественно, она не читала ни Гоголя, ни Достоевского, даже не подозревала о существовании теории относительности, слушала Бетховена и Гершвина без каких-либо глубоких эмоций – слушала, просто потому что это считалось хорошим тоном. Конечно же, у нее были обыкновенные вкусы, обыкновенные платья и туфли, и говорила она о том, что вычитала в умных газетах, не особенно разбираясь в смысле.
Да, моя мама не знала названий деревьев и птиц, насекомых и экзотических животных, не отличала одни минералы от других. Ей нравились посредственные певцы и писатели. Конечно же… Но она стремилась постичь красивое, большое и глубокое, не будучи к этому подготовленной. Никто никогда не учил ее пониманию того, чему Гум пытается научить меня. Она надевала идиотские платья, потому что хотела нравиться и быть любимой, слушала концерты, потому что надеялась прочувствовать красоту музыки. Ее трогали народные исполнители и писатели, потому что у нее было простое и чистое сердце. А статьи из
Ты никогда не думал, что она могла быть искренней, не так ли, Гум? Никогда не предполагал, что она была просто-напросто живым существом? Живым существом, ищущим знания, красоту и любовь. Видимо, нет. Для меня она была таким существом, несмотря на все ее недостатки. Даже, скорее, благодаря им. Но да, я забыла, у тебя ведь нет изъянов! Ты обладаешь исключительно хорошим вкусом… бесчеловечный ты!
А еще она страстно любила свой сад, наверное, даже больше, чем меня. Тот сад, где ты увидел меня впервые, помнишь, Гум? Тысячу раз ты пересказывал мне, какой я предстала перед тобой тогда – в очках и с черным платком в горошек, повязанным вокруг груди. Но ты так и не разглядел сад, так и не увидел его. А стоило бы, может, всего этого и не произошло бы. Мама лелеяла свой сад, выравнивала газон. У нее было врожденное чувство цвета и пропорций, ароматов и материй: «Вот этот цветок может уколоть, а эти листья мягкие и нежные». Здесь тень, а здесь свет. Тут журчит вода, а тут твердая земля и полуденное солнце. Каждый раз она постригала свой единственный розовый куст с огромной осторожностью, будто ничего дороже у нее не было. Ты не знаешь, что для нее и для меня этот сад был раем, местом разговоров и объятий летними вечерами, пока я не подросла (потом мы перестали обниматься). Будучи совсем малышкой, я считала его моим необъятным лесом, миром, полным необыкновенных уголков. Я пряталась среди цветов, когда мы с мамой играли в прятки, проводила там дни напролет в компании куклы, выносила на газон игрушечный сервиз для воображаемых гостей. Именно в его тени мы проводили мои дни рождения, а зимой, когда сад отдыхал от цветов, перекидывались снежками с подружками.
Да, Гум, мама, возможно, не была умнейшей женщиной, но что ты знаешь о красоте и человечности? Ты выгнал нас из рая. Теперь я здесь, с тобой, на сцене, полной ловушек и соблазнов. Земля – место греха. А я – подвешенная, как моя кукла. Мои единственные реплики – те, что ты диктуешь. Единственный сценарий – твой. Правда, у него беднейшее содержание: владеть мной, как демон. Я нахожусь здесь, будто в адском гнезде, и не могу увидеть будущее. И, как моя мать, без настоящей любви.
Ноя найду! Клянусь, я найду способ с тобой справиться.
Я увидела сперму и моменты высшего наслаждения мужчин. Это произошло сегодня напротив аптеки, когда мы с Гумом были на улице. Воскресным утром все они прогуливались со своими женами. Я смотрела на них. Они были в парадных костюмах, начисто выбритые и надушенные, и вдруг я увидела, как сперма течет из штанов этих мужчин, сочится позади них, словно слизь за улитками, и порождает детей. Потомство как раз шло следом. Я увидела эти литры, миллионы литров спермы. Из них образовывались ручьи, реки, а потом – гигантский океан. Никому из этих мужчин не принадлежащее море спермы – закон больших обезьян, их первородное насилие и подпитка для их безумия. Невидимое, оно окружает нас и гонит свою безымянную бурю по улицам. Каждый мужчина – его носитель. В том, что висит у него между ног, он носит частичку этого моря, которое засасывает женщин в пучину.
Кристально-чистый зимний день. Я выкрала его у времени, выкрала у Гума. Сухие пирожные и чай – все, как у взрослых. Перед глазами бесконечная жизнь. Мы лежим на широком диване в большом доме твоих родителей, и я слушаю твой рассказ. Я согласна. Я
Из носика чайника, похожего на лебединый клюв, все еще струится пар.
«Мне нравится твоя страстная натура, – сказал Стэн, – она будто освещает тебя изнутри. Давай уедем, когда захочешь. Мне семнадцать с половиной, скоро будет восемнадцать. Может, это прозвучит глупо, но, если ты будешь со мной, ничто меня не остановит».
Он был так красив, спокоен и решителен. Я сказала: «Важен не свет внутри нас, а тот, который мы излучаем. Ты излучаешь много света!»
Он улыбнулся, очертил пальцем контур моего подбородка, будто хотел нарисовать его, и промолвил: «Ты тоже вся светишься».
Секунду подумав, я ответила:
«Нет, в себе я не нахожу света! Он так долго был заперт там, так долго боролся там с тьмой, что не знаю, появится ли он вновь, понимаешь, о чем я?»
«Да, тогда нужно тебя потереть, снова вдохнуть в тебя жизнь, как в лампу Алладина… И он вернется! Долорес, ты ошибаешься! Вот ведь он, я вижу твой свет. Прямо здесь. В твоих глазах, на твоей коже, на твоих губах…»
Он пододвинул ко мне свое лицо и руки, и я стала плакать, прошептав только: «Помоги мне, Стэн, помоги».
«Что ты говоришь?»
Ничего. Я молчала.
Облака в небе медленно и низко плыли. Небо было так близко к земле. Пошел снег, и мы вышли в сад, побежали к снегу и стали ловить снежинки. Одна из них задержалась в воздухе, подрагивая в сером небе, но затем приземлилась на мою ладонь.