Пьер Прудон – Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 (страница 9)

Даже Бог умирает, если его не любят. Детская судьба. Я вижу их на Венис-Бич, когда выхожу из дома. Часто они стоят одни, их родители говорят друг с другом, хлопают их по голове или дают пощечины. Иди сюда, не делай того, надень свою кепку, вернись туда… Может, я замечаю только тех, с кем плохо обращаются, не знаю даже. Но как бы мне хотелось их защитить, приласкать! Возвращаясь по Энкорейдж-стрит, я заметила одного мальчишку: он шел по краю тротуара и делал большие шаги, чтобы не наступить на щели между плитами, как и все дети. Он пел: «Если сердце схватит сердце, летящее над рожью…» Пел, пока мать или няня, обернувшись, не оттащила его за плечико маленького костюма, крича: «Холден! Хватит, перестань плестись там позади!»

От неожиданности он уронил кепку – она и за это его отчитала.

Он ведь только пел, и мне было так хорошо от его пения, всей вселенной было хорошо. Мне хотелось убить эту женщину, а потом сказать, что в жизни у всех есть право плестись позади. Если не в этом возрасте, то когда? Потом, я думаю, все в жизни должно происходить быстрее, появляется куча дел, о которых нужно позаботиться, как у Магды и Нила. Куча абсурдных дел: быстро встать, помыться, одеться, быстро зайти в трамвай, поработать, пообедать, еще поработать, потом быстро поехать обратно, закупить продукты, приготовить ужин, поесть, лечь, и все быстро начинается заново.

Ни на что больше не будет времени – не будет времени петь, перескакивая через щели между плитками на тротуаре.

Я тоже хочу плестись, как этот малыш в кепке. Сбежать, как он, и ощущать, как босые ноги утопают в песке, омываемые блестящими волнами Венис-Бич. А иначе – зачем нужны песок, волны, леса и горы? Они тоже умрут, эти горы и леса, если их не любить.

Как весело! Магда вовремя одернула меня, и я успела залезть в трамвай. Пересев несколько раз из одного трамвая в другой (сменив их как минимум тысячу), мы добрались до польского бала в Торрансе. Сначала я не хотела туда идти, представляя себе уйму лысых и пьяных незнакомцев. Не знаю, почему они виделись мне лысыми. Они должны были горланить польские песни, хлопать в ладоши, изгибаясь в смехотворных танцах. В какой-то момент, как я думала, меня заставили бы подняться на стол, чтобы я танцевала и веселила публику. Но все вышло совсем не так. Конечно, там были поляки, говорящие по-польски, но со мной они изъяснялись на превосходном английском. Двери ресторана были украшены и мигали, как на Рождество, хотя я пришла в сандалиях и в летнем темно-синем платье.

Внутри стены были украшены золотой гофрированной бумагой и ситцевыми плакатами с надписями на польском; еще там стояли два длиннющих стола, уставленные свечами и небольшими серебряными салатными чашами, сверкающими в мягком свете. Музыка была очень громкой, но необыкновенной, не похожей на то, что мне доводилось слышать раньше, из тех мелодий, что заставляют плакать, а через минуту – смеяться. Мне от нее хотелось смеяться. Атмосфера была потрясающая. Магда не стала здороваться со всеми, потому что это заняло бы у нее весь вечер, но всем представила меня как племянницу из Массачусетса. Я чувствовала некоторую неловкость, но вместе с тем и радость: мне нравилось быть ее племянницей, нравилось, что все эти люди приходили в восторг, громко вскрикивая «О, мой Бог!», и говорили мне, какая я большая и красивая.

За столом Магда усадила меня рядом с собой. Я все еще побаивалась, и весь этот шум голосов и шорох вилок казались приглушенными, как в аквариуме. Я думала, что мне станет нехорошо, когда на сцене по другую сторону зала появилась дама в ярко-красном закрытом платье. Она произнесла небольшую речь, чтобы пожелать всем хорошего вечера, и тут начался спектакль. Спектакль с пением и танцами, где актеры были наряжены в костюмы поляков времен Средневековья, так кажется. Они танцевали по двое, крутясь вокруг своей оси, а потом держа друг друга под руку. В конце каждого номера публика аплодировала, и после хруста петарды на актеров, как по волшебству, падали тысячи золотых и серебряных конфетти. Я думала, что им надоест этот дождь из золоченой бумаги, но нет, они начинали снова: вытаскивали фальшивые мечи и делали вид, что дерутся, хотя сами продолжали танцевать. Они пристукивали сапогами по сцене, и гости потихоньку выходили из-за стола, чтобы присоединиться к ним.

Примерно в этот момент Магда налила мне выпить в небольшой бокал. Сказала: «Давай, сегодня у нас веселье, тебе можно немного». Я пригубила, вкус был сильный, ледяной и пузырящийся одновременно. По-моему – средство для мытья стекол. «Давай, деточка, пей. Вот так! Залпом, хоп!» Она вытягивала шею, как теленок, который сосет грудь матери, и выливала в себя эту жидкость. Я повторяла за ней. После трех попыток неприятные ощущения прошли. Тело привыкает, скорее всего, как и ко всему остальному. Вскоре я, напротив, почувствовала себя такой легкой, а пространство вокруг меня мало-помалу уменьшалось; осколки мира собрались в одном месте, звук перестал отдавать эхом, и я поняла, что твердо сижу на стуле. У меня была какая-то умеренная лихорадка, в окружении всех этих странных людей я почему-то чувствовала себя менее обеспокоенной и менее потерянной! Я даже стала забывать, что они казались мне странными, завела разговор и похихикала со своей соседкой, забавной дамой из Торранса, которая с радостью поведала мне их с мужем приключения (странно, как много мы можем рассказать незнакомым людям, когда пьем). Мне больше не было так страшно. Я послушно дождалась десерта, сидя на месте, пока Магда делала много маленьких глоточков.

Потом она встала (именно в этот момент я испугалась, что она попросит меня залезть на стол) и сказала: «Пошли, такое нельзя пропустить!» – и повлекла меня танцевать в расширяющийся круг. Это было забавно: мы держали друг друга за плечи и, меняя направление, постоянно чуть не падали. Через два круга важный мужчина с седыми волосами вышел из круга, приблизился и указал на меня пальцем, улыбаясь и дрыгаясь на месте. Жестом большой руки он звал меня: иди сюда, иди сюда. Ну почему я? Зачем она привела меня сюда? Я не хотела. Я замотала головой в знак отказа. Должно быть, я покраснела. Магда толкнула меня локтем: «Иди, доченька, это жизнь, иди, потанцуй, наслаждайся!» Я не хотела, но она продолжала толкать меня, так что я оказалась в середине круга с этим мужчиной. Я опустила лоб, как бычок, я так умею. Наполовину закрыв глаза, я протянула ему свою руку, и он покружил меня, потом еще, а после взял за обе руки, и я стала летать в центре круга, пока он кружился все сильнее и сильнее вокруг своей оси. Мои ноги оторвались от пола, как когда я была ребенком. Все кричали и аплодировали мне, маленькой летающей кукле в летнем темно-синем платье. По сути, нужно было только дать себе расслабиться, дать себе взлететь. Это было почти так же легко, как упасть из открытого окна. Только вот в этот раз я была счастлива среди всех этих людей, таких милых, таких доброжелательных. И Магда, какая же она забавная, когда выпьет!

Когда музыка остановилась и вся эта качающаяся толпа вышла, люди, ожидавшие за столами, стали раздавать нам маленькие корзинки. На вид совсем игрушечные. На них было написано: «Комитет взаимопомощи поляков». В корзинках лежали крошечные овощи, завернутое в бумагу мясо, а еще – полбутылки водки. Мы были практически единственными пассажирами ночного трамвая и сидели в самом его конце. Магда вытащила бутылку из корзины и открыла ее. Она сделала несколько приличных глотков, разрешила мне глотнуть чуть-чуть, а затем выкинула бутылку в окно. Стекло разбилось о тротуар. «Вот эта не достанется свинье Нилу, – сказала она. – Он почистит овощи, ему полезно. Сегодня веселюсь я, сегодня я пьяная!» Она повернулась ко мне и коснулась поцелуем моих волос. «И ты тоже, девочка моя, ты тоже пьяная». Магда принялась смеяться, поглядывая на меня и целуя. О, как она смеялась… Ее невозможно было остановить. Те люди, что были в трамвае, – видели бы вы их лица, смешно даже!

Это самый лучший праздник в моей жизни, гораздо лучше и веселее того, что был в школе в прошлом году!

Магда объяснила мне, что мое пребывание у них в доме – временное. Да, каникулы еще не закончились, но оставаться на неопределенный срок я не могла. Хоть от Гума не было ни звонка, ни письма, но я, тем не менее, должна вернуться в Рамздэль к началу учебного года. Этот Гум, скорее всего, будет там и проследит за мной. Нил и она сама слишком много работают, да и места для меня у них недостаточно, ну и денег тоже. К тому же, моя жизнь там, в Рамздэле, с моими друзьями и подружками.

«Мне плевать на друзей и подружек. Я люблю их, но не в этом дело…»

«А в чем тогда?»

«В том, в том, что… Я же сказала, что не люблю Гума».

«Почему?»

«Просто не люблю и всё: он мне не отец, а командует, будто это так».

«У тебя больше нет отца, моя бедняжка, – сказала Магда. – А он лучше, чем ничего. Даже если он тебе не нравится. Он о тебе заботится? У тебя есть все, что нужно? Ты не голодаешь? Он ведь даже дал тебе денег, чтобы приехать сюда!»

«Да, но он…»

«Что он?»

«Он… сложный…»

«Он тебя бьёт?»

«Нет…»

«Знаешь, доченька, мы не обязаны любить своих отцов. Спроси у Нила, было ли с его отцом просто. Настоящий негодяй, я помню это, но семью он обеспечивал. И, к тому же, это ведь не может быть причиной, чтобы… Если он командует, значит, так нужно для твоего блага. В жизни мы не всегда делаем то, что нам хочется, понимаешь? Да и если уж на то пошло, не верится мне, что моя сноха могла выйти замуж за пьяницу, жестокого мужчину или обидчика детей. Уверена, он даже не знает, что ты у нас».