Пьер Незелоф – Роскошная и трагическая жизнь Марии-Антуанетты. Из королевских покоев на эшафот (страница 60)

Пленники истощили свои уловки. На улице чернь выражает недовольство их хитростями. Она уже запрягла лошадей и подчеркивает свое нетерпение угрозами и улюлюканьем. Король понимает, что дальше тянуть опасно.

– Едем! – подавленно заявляет он.

Он спускается по лестнице. Мария-Антуанетта следует за ним, опираясь на руку Шуазёля. Она напряженно вслушивается. Стук копыт вдали? Буйе, Королевский немецкий полк? Освобождение? Нет! Насколько хватает взгляда, только вопящая толпа. Все кончено… Она входит в людское море, которое тотчас смыкается за ней.

Как только королевская семья уселась, карета медленно трогается с места по Клермонской дороге. Шесть тысяч мужчин, женщин и детей окружают ее и сопровождают, издавая торжествующие крики.

Четыре дня спустя, 25 июня, по Елисейским Полям двигался гигантский кортеж. Было семь часов вечера. Вот уже тринадцать часов, как карета покинула последнюю почтовую станцию и сейчас, в окружении целой армии, катила под палящим солнцем по удушливой пыли; она двигалась, словно несомая на спине какого-то чудовища, которое принесло ее из Мо в Париж.

Карета превратилась в человеческий муравейник. На сиденье три телохранителя, защищаемые гренадерами, а на багаже, уцепившись за рессоры, держась за брызговики, сидели горланящие патриоты. Внутри, прижатые друг к другу, задыхались члены королевской семьи и комиссары Собрания. Петион занял место между Мадам Елизаветой и госпожой де Турзель, держащей на коленях Мадам Руаяль; Барнав сел между королем и королевой, а дофин стоял между его ног. Все были пыльными, грязными и измученными.

Посмотреть на происходящее сбежались тысячи любопытных. Они заполнили улицы, площади, жадно вытягивали шеи из окон и отдушин. Они были повсюду: на деревьях, на крышах, ухватившись за печные трубы, верхом на карнизах.

По обеим сторонам Елисейских Полей стояли цепью национальные гвардейцы, держа ружья прикладами вверх в знак траура. При проезде королевской кареты зеваки не снимали головные уборы. Ни крика, ни шепота, звенящая тишина. Там и тут висели транспаранты: «Всякий, кто станет аплодировать королю, будет бит палками, всякий, кто его оскорбит, будет повешен».

Наконец карета подъехала к Тюильри. Телохранители собрались выйти.

– Смерть! – взревела чернь.

И бросилась вперед, сминая оцепление; она схватила Мутье, Валори и Мальдена, повалила в пыль и стала рвать на куски. Национальным гвардейцам с огромным трудом удалось вырвать их из рук одержимых и втащить внутрь дворца. Одежда их была разорвана, лица залиты кровью.

Король вышел спокойно – толпа замолчала, но заворчала, когда появилась королева. Наконец вся королевская семья поднялась на крыльцо, и решетка ворот закрылась за ней.

Людовик XVI, улыбающийся и непринужденный, прошел в свои апартаменты, он выглядел счастливым оттого, что снова попал домой, как будто вернулся с трудной охоты, на которой затравил крупного зверя; он даже чувствовал голод.

А Марии-Антуанетте хотелось остаться в одиночестве и тишине. Едва она вошла в свою спальню, как мужество, поддерживавшее ее до сих пор, исчезло. Раздавленная бесконечным отчаянием, с пустой головой, измученным телом, полным отвращения сердцем, она упала в ближайшее кресло.

– Господи! – прошептала она. – Столько трудов, чтобы опять вернуться сюда!

Глава VI. После Варенна

Ферзен еще долго стоит на дороге, глядя вдаль, туда, где исчезла карета. Из задумчивости его выводит конское ржание. Он оборачивается. Бальтазар и пять лошадей ждут его. Вперед! Время поджимает. Он отдает своему кучеру приказ отправляться с четырьмя лошадьми в расположение Королевского шведского полка в Валансьенне. А сам вскакивает на пятую и, устояв перед опасным желанием проехать через Париж, направляется в Ле-Бурже.

Через полтора часа он прибывает туда, берет почтовую карету и едет на север. Его бодрость поддерживает лихорадочное чувство надежды и ожидания благоприятного исхода. Его усталое тело лежит на подушках кареты, а дух следует за беглецами по дороге, ведущей их к свободе. Он видит их в Шалоне, Сент-Мену, Клермоне, Варенне.

Во время смены лошадей на станции в Кенуа он смотрит на свои часы: полночь! Его грудь наполняет огромное облегчение. Они спасены! В этот час они проехали Стэне и приближаются к Монмеди; шведу кажется, что он слышит «ура!», которым им приветствует Королевский немецкий полк.

С целью обогнуть Валансьенн, где стоит гарнизоном его полк и где его могут узнать, Ферзен сворачивает на Бавейскую дорогу, ведущую к границе. В шесть часов утра он в Монсе, куда ночью без проблем прибыли Месье и Мадам. Новость о побеге короля уже распространилась, и многие эмигранты ей рады.

Несмотря на то что он не спал двое суток, Аксель не чувствует усталости. Он отдохнет не раньше, чем присоединится к Марии-Антуанетте в Монмеди. Он вновь отправляется в путь, следует вдоль границы, проскакивает некоторые станции без остановки, проезжает Намюр и едет дальше. Но он исчерпал свои физические силы, поэтому делает остановку и на несколько часов проваливается в сон.

23 июня он вновь садится в свой кабриолет и едет в южном направлении. Он чувствует на груди маленький сверток, переданный ему ею; завтра он его вернет; он видит, как она идет ему навстречу со светящимися от счастья глазами. С каким пылом он ее обнимет.

В одиннадцать часов вечера он приезжает в Арлон, выходит из экипажа… Перед почтовой станцией какой-то человек. Он машинально бросает на него взгляд и тотчас отшатывается, охваченный ужасом: это Буйе, генерал де Буйе, небритый, с написанным на лице страданием. Что он здесь делает? Ферзен бросается к нему, хватает за плечи:

– Ну что?.. Король?.. Королева?

Подавленный Буйе опускает голову:

– Король схвачен.

Акселю кажется, что у него под ногами разверзается земля. Как в тумане он слушает рассказ маркиза о конце трагедии. Король был арестован в Варенне, в шестнадцати лье от границы, и его везут в Париж. Все посты по дороге были дезорганизованы, и отряды не смогли защитить королевскую семью. Хотя Шуазёль и д’Элон предлагали свои услуги, чтобы силой проложить путь, Людовик XVI отказался прибегать к насилию. Сам Буйе, как только узнал об аресте, отдал Королевскому немецкому полку приказ «По коням!» и помчался в Варенн. Когда он туда прибыл, карета уже два часа как выехала обратно. Он оказался с четырьмя сотнями всадников против всей вооруженной округи; лошади, изнуренные скачкой в девять лье, дальше идти не захотели. Пришлось отказаться от мысли нагнать королевскую семью и отбить. Он развернулся и отправился назад. В тот же вечер, вместе с двумя своими сыновьями и несколькими офицерами, он бежал за границу.

Раздавленный, Ферзен слушает Буйе и ясно представляет масштабы поразившей его беды. Крушение всех надежд пробило внутри него жуткую брешь. В нем поднимается протест против несправедливой судьбы. Он злится на короля, виновного в катастрофе. Провалиться так близко от цели! Вот пустая голова! Жалкое создание! Ах, если бы он был рядом, он бы встряхнул этого неуклюжего и беспомощного короля! И сейчас Мария-Антуанетта была бы свободна…

Антуанетта! Теперь это имя наполняет сердце тревогой. Где она? Что с ней произошло? Он безуспешно пытается представить ее в окружении черни, на обратном пути, который они не планировали. Он дрожит. Не расправятся ли с ней эти голодранцы в своем бешенстве? Кто ему скажет, жива ли она еще?

Ему не будет покоя, пока он не сможет ответить на этот мучающий его вопрос. Возможно, он что-нибудь узнает в Брюсселе. Он покидает Арлон, едет целый день и всю ночь и 25 июня, в два часа пополудни, достигает Брюсселя. Там он спешит к эрцгерцогине Марии-Кристине, сестре Марии-Антуанетты, к Мерси и графу д’Артуа, только что приехавшему вместе с Калонном; он расспрашивает всех, кто приезжают от границы. Никто не знает ничего определенного; люди как безумные и рассказывают противоречивые истории: король снова бежал… королевская семья убита… Ферзен переходит от радости к отчаянию… Наконец, 28-го до него доходят официальные сведения. Король вернулся в Париж. Она жива!

На данный момент шведу большего и не надо. От сердца немного отлегло, и он едет в Ахен на встречу с Густавом III, своим государем. Когда Ферзен возвращается оттуда 4 июля, его ждет письмо, письмо от Марии-Антуанетты. Он открывает его и жадно читает: «Я существую… как я беспокоюсь за Вас и сочувствую Вам из-за всего, что вы пережили, не имея от нас известий! Пусть Небо донесет это до Вас. Не пишите мне, это означало бы подвергать себя опасности, и, главное, ни под каким предлогом не возвращайтесь сюда. Здесь знают, что это Вы вывезли нас отсюда; если Вы появитесь, Вы погибли. С нас не спускают глаз день и ночь, но мне это безразлично… Не волнуйтесь, ничего не случится. Собрание хочет обойтись с нами мягко. Прощайте… Я больше не смогу Вам писать…»

Ферзен закрывает глаза; он так страдал, что держать в руках эту бумагу – для него почти слишком большое счастье. Он перечитывает несколько строчек и размышляет. Она лжет, чтобы его успокоить. За каждым словом он угадывает боль, копию его боли, тревогу сердца, забывшего собственные беды, чтобы думать только об опасностях, угрожающих любимому существу. Это втайне нацарапанное письмо дало ему такую уверенность, что он для нее дороже всех на свете, какую не давали их поцелуи и переплетения рук.