Пьер Незелоф – Роскошная и трагическая жизнь Марии-Антуанетты. Из королевских покоев на эшафот (страница 51)
– Сир, – говорит он, – я принес вам мою голову, чтобы спасти голову вашего величества. Если моя кровь должна пролиться, то пусть это будет на службе моему королю.
– Я всегда рад вас видеть, господин де Лафайет, равно как и наших добрых парижан, – добродушно отвечает Людовик XVI. – Идите и передайте им от моего имени эти мои чувства.
У всех очевидцев этой сцены вырывается вздох облегчения. Генерал говорит, что ручается за свою армию и берет на себя обеспечение безопасности двора. Король спешит принять эту пришедшую с небес помощь. Решено, что внешние двери замка будут охраняться национальными гвардейцами, а внутренние – телохранителями.
Лафайет уходит. Два часа ночи, спокойствие, кажется, восстановлено. Мария-Антуанетта собирается пройти в свои апартаменты, но ее заклинают идти к королю, где она будет в большей безопасности. Она уже готова согласиться, но тут замечает Ферзена, который, стоя рядом, не сводит с нее глаз. Если в момент опасности кто-то должен заключить ее в объятия и спасти, то только он.
– Нет, – отвечает она, – я не боюсь…
И идет в свою спальню.
А тем временем Лафайет, отдав приказы и проследив за их исполнением, уверенный, что королевской семье ничто не угрожает, отправляется спать во дворец Ноай[50]. Версаль погружается в тишину, сорок тысяч мятежников спят крепким сном. Национальные гвардейцы расположились по казармам, церквям и частным домам. Женщины, пьяные от усталости и вина, повалились, где придется, вперемежку с мужчинами; несколько сотен устроились на скамейках Собрания, другие разожгли большой костер на Оружейной площади, на котором изжарили и съели лошадь, а потом тоже завалились спать.
Около шести часов начинает светать. Внезапно странный звук вырывает Марию-Антуанетту из сна: глухой топот под окнами. Встревоженная, она приподнимается на своих подушках и вслушивается. С каждым мгновением звук усиливается, бьется о стены дворца.
Женщины и пришедшие следом за ними из Парижа мужчины проснулись; они замерзли и голодны. Они собираются в группы, агитаторы выступают с речами, в которых доказывают, что они были обмануты королем, королевой и Лафайетом. Вчерашняя ярость вспыхивает вновь.
– На дворец!
Бьют барабаны, разворачиваются знамена. Банды врываются во Двор министров, находят малую королевскую дверь запертой, возвращаются назад и через Ворота принцев устремляются в парк в поисках выхода. Проход через Колоннаду охраняют всего несколько солдат, толпа сминает их, заполняет Королевский двор, хватает господина де Ворикура, телохранителя, поставленного часовым у ворот, волочет его, убивает и идет дальше, насадив его голову на пику.
Их теперь несколько тысяч, они размахивают пиками, ружьями и саблями, крича:
– Смерть королеве! Смерть потаскухе, шлюхе! Убить! Убить! Никакой пощады!
– Мы съедим ее сердце! – грозятся женщины.
Один из версальских ополченцев, хилый и чернявый, становится во главе штурмующих:
– Сюда! Идите за мной к королеве…
Словно змея, гибкая и опасная, толпа взлетает по мраморной лестнице. Наверху вход в апартаменты защищают два телохранителя. Их хватают, валят на пол, бьют прикладами. Одному из них, господину де Мьонмандру, удается подняться на ноги; весь в крови, он открывает дверь и кричит:
– Спасайте королеву!
Призыв услышан. Госпожа Огье, одна из горничных Марии-Антуанетты, запирает дверь второй прихожей на засов. Перепуганная королева встала.
– Они здесь, мадам! – кричит госпожа Тибо. – Скорее бегите к королю.
Под грохот выбиваемых дверей и крики громил она надевает на нее нижнюю юбку, набрасывает на плечи накидку и увлекает в потайной коридор, ведущий в «Бычий глаз»… Они спасены… Нет, дверь заперта.
– Друзья! Дорогие мои друзья, спасите меня!
Проходит несколько смертельно опасных мгновений. Наконец королевский лакей услышал стук и открывает дверь. Мария-Антуанетта бросается в спальню Людовика XVI, но его там нет. Что с ним случилось? Но вот и он входит, сопровождаемый госпожой де Турзель; на руках у него завернутый в одеяло дофин.
– А моя дочь? – кричит королева.
Со свечой в руке она бежит в спальню Мадам Руаяль, будит ребенка и приводит к остальным. Вся семья в сборе. Дворец дрожит от яростного вторжения бунтовщиков, крушащих и грабящих все, что попадается им под руку. Штурмующие наконец добрались до спальни Марии-Антуанетты и, придя в ярость оттого, что нашли ее пустой, кромсают штыками и ножами еще теплую постель.
Телохранители тем временем забаррикадировались в «Бычьем глазе». Со шпагами наголо они атакуют, чтобы освободить подступы к нему. Как долго продлится эта отсрочка? Но тут во главе своих гренадеров прибегает извещенный о происходящем Лафайет, разгоняет грабителей, выставляет их из дворца и восстанавливает подобие спокойствия; затем он идет к королю, который совещается со своими министрами.
Вся королевская семья собралась в спальне Людовика XVI. Стоя у окна, Мария-Антуанетта наблюдает за толпой, бурлящей на Мраморном дворе. Перед ней дофин, поставленный на стул, играет с волосами своей сестры.
– Мама, я хочу есть, – говорит он.
– Потерпи, мой мальчик, – отвечает королева, раненная в самое сердце этой просьбой, слабым отголоском громких криков о голоде, сотрясающих дворец.
Все присутствующие охвачены мрачным отчаянием. Снаружи мятежники начинают терять терпение, слышатся требования:
– Короля! Булочника! Мы хотим видеть короля!
Людовик XVI решается показаться. Он хочет что-то сказать, но получается какое-то невнятное бормотание, его голос заглушается ревом толпы. Крики становятся громче:
– Да здравствует нация! Короля в Париж! В Париж!
Бледный и хмурый, он заходит внутрь, и тотчас слышатся вопли:
– Королеву! Булочницу на балкон! Выйди на балкон, потаскуха!
Мария-Антуанетта взглядом советуется с Лафайетом.
– Мадам, – заявляет генерал, – одна вы можете их успокоить.
Ее бьет дрожь, она боится, собирается отказаться; но воспоминание о матери, которая одним своим появлением умела усмирять толпы, заставляет решиться. Она берет за руку сына и дочь и выходит с ними на балкон.
– Без детей! – кричат снизу одержимые. – Одна королева! Одна!
Она отстраняет дофина и Мадам Руаяль и делает пару шагов вперед, прямая в своем плаще в желтую полоску. Долгих две минуты она стоит над толпой, отбросив назад растрепанные волосы, скрестив руки на груди, подняв голову и презрительно выпятив губу. У ее ног на солнце блещет смертоносный лес сабель, пик и штыков, между которыми сверкают глаза диких хищников. Какой-то мужчина берет ее на прицел.
– Стреляй! Стреляй! – кричит женщина.
А она не шевелится, словно окаменев, открытая смерти. Ружейный ствол опускается. Повисает долгая тишина. В свою очередь выходит Лафайет, кланяется ей, целует ее руку и, подняв свою, провозглашает:
– Да здравствует королева!
Неожиданно масса народу вздрагивает, словно вода, которая вот-вот закипит, и к небу летит единый крик:
– Да здравствует королева!
Она возвращается и, подхватив на руки сына, разражается рыданиями.
Но нужно действовать и воспользоваться этой разрядкой. Собирается Совет. Людовик XVI выражает сожаление из-за того, что не уехал накануне в Рамбуйе, но он все еще колеблется. Сен-При говорит, что ради выигрыша времени королю следует притвориться, будто он уступает требованиям народа. Лафайет заявляет, что в случае отказа не сможет больше ручаться за свои войска. Король капитулирует и объявляет Совету, что переезжает в Париж.
Радость победы будоражит толпу, громом гремят крики, трещат ружейные и громыхают орудийные выстрелы. Но мятежники не трогаются с места, они ждут. Король должен отправиться в Париж не через неделю, не завтра, а прямо сейчас. И они увезут его с собой, живого или мертвого.
В час двадцать пять королевская семья спускается по мраморной лестнице и садится в большую шестиместную карету с алыми панелями. То, что осталось от двора, размешается в экипажах для свиты, и кортеж, более тридцати тысяч мужчин и женщин, трогается с места. Во главе двое мужчин несут на остриях пик окровавленные головы убитых королевских телохранителей, затем шагают национальные гвардейцы, потрясающие нанизанными на штыки буханками хлеба, вместе с рыночными грузчиками, окружающими шестьдесят телег, груженных зерном и мукой, прикрытых листвой; за ними следуют парижские гренадеры и разоруженные телохранители; рядом с королевской каретой едет Лафайет, то и дело задевающий ногой ее дверцу, а дальше другие кареты, в которых заняли места депутаты Собрания. Замыкает шествие основная часть Национальной гвардии. Вдоль всей процессии идут, меся грязь, рыночные торговки, увешанные трехцветными кокардами, другие оседлали пушки, кто-то залез на лошадей, все размахивают тополиными ветками и вопят:
– Да здравствует нация! Долой попов! Всех епископов на фонари!
Время от времени их ненависть обращается против королевы:
– Чертова мерзавка! Мы выпустим из нее кишки!
Время от времени процессия делает остановку. Участники пьют, закусывают, палят из ружей; мужчины и женщины водят хороводы, распевая:
– Мы везем булочника, булочницу и подмастерье!
Кортеж медленно ползет между раззолоченных осенью лесов, направляясь в Париж под прозрачным небом, полным тепла и света.
Ферзен едет тоже, в фиакре. Мрачный, со стиснутыми зубами, он ужасно переживает оскорбления, унижения и муки, которые претерпевает его любимая женщина. Он следит взглядом за действиями толпы, его уши ловят угрозы, выкрикиваемые этой рванью в адрес королевы. Сжав эфес шпаги, он готов броситься на ее защиту, отдать жизнь ради ее спасения.