Пьер Незелоф – Роскошная и трагическая жизнь Марии-Антуанетты. Из королевских покоев на эшафот (страница 50)

Двор чувствует свою слабость, над ним веет панический ветер. В его распоряжении всего несколько швейцарцев и телохранителей, которых явно недостаточно для того, чтобы защитить его. Кроме того, национальная гвардия Версаля ненадежна. Людовик XVI наконец решается вызвать Фландрский полк, верность и дисциплинированность которого ему хорошо известны.

23 сентября полк прибывает в Версаль. Чтобы отметить встречу, телохранители решают устроить для его офицеров банкет, на который также приглашены егеря, лотарингские драгуны и офицеры швейцарцев. Король предоставляет в распоряжение участников пирушки Оперный зал. В нем поставлено двести десять кувертов. Участники садятся за стол, едят, пьют, умы распаляются, подстегиваемые грубоватыми армейскими шутками.

За десертом в ложе появляется королевская семья; присутствующие встают, приветствуют ее криками и просят спуститься к ним. Король и королева исполняют эту просьбу. Мария-Антуанетта, держа за руку дофина, обходит зал. Офицеры выхватывают свои шпаги и клянутся защищать их до смерти. Оркестр Фландрского полка играет арию «О, Ричард, мой король! Весь мир тебя покинул…».

Внезапно один из офицеров кричит:

– Долой разноцветные кокарды! Пусть каждый возьмет черную, она правильная!

Тотчас же трехцветные кокарды летят на пол, их топчут ногами и заменяют на черную, австрийскую, кокарду королевы.

А Мария-Антуанетта, счастливая, успокоившаяся, улыбается, со слезами на глазах, среди виватов.

Но одна версальская газета пронюхала об этом святотатстве. Новость доходит до Парижа и вызывает там оцепенение, а затем взрыв ярости. Секции непрерывно заседают, особой активностью отличаются кордильеры. Марат в своей газете «Друг народа» гремит громче труб Страшного суда. Газеты действуют на собравшиеся толпы, словно языки пламени. Они разоблачают контрреволюционный заговор, затеянный Австриячкой, предъявляют сто доказательств измены короля и королевы. Людовик XVI не отказался издать декреты лишь для того, чтобы выиграть время, подготовить свой побег в Мец, а там обдумать скорейшее истребление патриотов. И все эти козни показывают, что вдохновительница их – мерзавка Мария-Антуанетта.

Также с мельчайшими деталями, вызывающими негодование, описывается банкет, на котором обжиралась до отвала сотня офицеров. Их изображают пирующими, бьющими бутылки, валяющимися пьяными под столом. Народ, месяцами живущий впроголодь, очень восприимчив к подобным скандалам. За жарким летом, которое сожгло весь урожай на корню, пришла зима, настолько суровая, что дети замерзали насмерть в своих колыбелях. Продовольственное снабжение городов нарушилось. Вот уже много месяцев парижане питались лишь несъедобным грубым черным хлебом. А сейчас и его нет, булочные пусты, пусты и другие магазины, молока нет даже для грудничков. Пустые животы не знают, что такое терпение, а голод обостряет злость.

И тогда возникает крик, он ширится, он летит над Версалем, словно туча, готовая разразиться молниями:

– Хлеба! Хлеба!

Глава II. Дни 5 и 6 октября

5 октября Мария-Антуанетта находится в Трианоне, сидит в гроте, когда записка господина де Сен-При сообщает ей, что парижане идут на Версаль. Она спешно возвращается в замок, где царит страшное смятение.

– Где король? – спрашивает она.

Людовик XVI охотится в Медоне. Господин де Кюбьер, главный конюший, мчится предупредить его и вернуть. Куртизаны вокруг королевы в панике. Что смогут несколько сотен телохранителей, егерей и драгун против тысяч готовых на все разбойников?

Дверь открывается: это Ферзен. Он бледен, лицо осунулось, камзол помят; все в его облике говорит о тревоге и усталости. Мария-Антуанетта устремляется к нему, ей хотелось бы броситься в его объятия, как в убежище, но комната полна людей, которые на них смотрят. Она останавливается напротив него, успокоенная, несмотря ни на что, его присутствием.

– Ах, мадам, – говорит он, – если бы вы знали! Быстро прикажите закрыть ворота, взять под охрану все входы и выходы… Они следуют за мной по пятам…

И он рассказывает то, что видел в Париже, откуда примчался сломя голову по боковым дорогам. Бунт начался утром в районе Центрального рынка. Сотни женщин собрались по звуку набата; с факелами в руках они заполнили ратушу, все круша и оскорбляя членов муниципального совета. Разграбив оружейные склады, они выступили в поход, крича: «На Версаль!» Их количество росло с каждой минутой; очень скоро их насчитывалось много тысяч. По дороге они встретили судебного пристава Майяра, отличившегося при взятии Бастилии, и потребовали его стать их предводителем. Тогда, взяв барабан, Майяр стал по главе толпы, которая, таща за собой две пушки, распевая песни и крича, взяла курс на Севр…

– Если там только женщины, – говорит королева, – мы рано беспокоимся.

Ферзен печально качает головой:

– Увы, не только они! Едва эти мегеры покинули ратушу, как взбунтовалась Национальная гвардия. Несколько гренадеров возбудили своих товарищей. «На Версаль, – кричали они, – перережем телохранителей, топтавших национальную кокарду! А потом свергнем короля…».

– А Лафайет? Что он делал? – спрашивает дрожащая королева.

– Жалкий генерал больше не управляет своими людьми, мадам. В какой-то момент он пытался их вразумить. «На фонарь!» – крикнули ему и показали веревку. Он позеленел… Я насмотрелся достаточно и уехал. Эти люди – господа положения, их решения не подлежат обсуждению. В данный момент они направляются в Версаль.

Присутствующие подавленно переглядываются.

– Что же вы мне посоветуете? – спрашивает королева.

– Бежать отсюда как можно скорее, – отвечает Ферзен. – От этого зависит ваша жизнь.

– Возможно, вы правы, – говорит Мария-Антуанетта, – но мы не можем ехать без короля, решать ему.

Тем не менее она приказывает держать кареты наготове, и все ждут в молчании, с сжимающимся сердцем, навострив уши.

– Слушайте!.. Это они!

Эти слова, полные ужаса, повторяются раз двадцать. Снаружи ветер переходит в бурю, хлещет по оконным стеклом струями дождя.

Наконец, промокший и замерзший, возвращается король. Его вводят в курс событий. Собирается Совет, начинаются прения. Неккер предлагает уступить, господин де Сен-При склоняется к тому, чтобы оказать сопротивление, он убеждает своего повелителя уехать в Нормандию, в остающуюся верной провинцию.

– Я, король, беглец?.. – шепчет Людовик XVI. – Нет, нет, кто убегает, тот проигрывает.

Как всегда, слабый и нерешительный, он не знает, что выбрать. Мария-Антуанетта торопит его и заклинает принять решение. Наконец он соглашается уехать в Рамбуйе, но тут же отменяет это свое решение. Кареты отсылают, двор остается в Версале.

Однако король приказывает организовать оборону замка. Фландрский полк выстраивается на площади, а телохранители перед Воротами министров.

И вдруг в сгущающихся вечерних сумерках где-то у горизонта возникает гул, он приближается, нарастает, усиливается. Это пришли из Парижа женщины, которых ведут Майяр и Теруань де Мерикур. Промокшие до костей, они приближаются беспорядочно, растрепанные, волосы падают на глаза. Дрожа от гнева, они потрясают ружьями, пиками и палками и выкрикивают слова ненависти к Марии-Антуанетте:

– Смерть Австриячке! Смерть шлюхе! Мы отрежем ей голову, мы вырвем ее печень, мы вытащим ее кишки и наделаем из них кокарды!

Первый визит они наносят в Национальное собрание. Чтобы успокоить их, Мунье, председатель, соглашается провести нескольких участниц похода к королю. Людовик XVI их принимает, целует самую хорошенькую, обещает им хлеб и заверяет, что подпишет декреты.

Тем временем на Оружейной площади телохранители схватились с версальским ополчением и чернью. Они дают ружейный залп, чтобы очистить подходы. Гремят выстрелы, слышны стоны, крики и шум схваток, которые завязываются и прекращаются. Людовик XVI понимает, что совершил ошибку, не уехав в Рамбуйе, но, бросив взгляд наружу, понимает, что теперь это уже невозможно.

Часы проходят во все усиливающейся тревоге. Каждую минуту количество восставших растет, их кольцо плотнее сжимается вокруг дворца, и солдаты Фландрского полка, подавляемые числом, отступают. Наконец в полночь приезжает Лафайет с тридцатью тысячами своих подчиненных. Он вплоть до Севрского моста безуспешно уговаривал их повернуть назад. На Парижском шоссе он останавливается, обращается к своему войску с речью, заставляет вновь поклясться в верности нации и королю, а затем идет с докладом к Людовику XVI.

Собравшийся вокруг короля двор ждет. Как друг или как враг пришел командующий Национальной гвардией? Он входит, высокий и стройный; его синий мундир с золотыми эполетами, его шляпа с белым пером и трехцветной кокардой блестят от дождя. Мария-Антуанетта смотрит на этого неблагодарного, на его голову с редкими волосами, покатым лбом, орлиным носом, большими глазами навыкате и тонкими губами, и ею овладевает непреодолимое отвращение к человеку, предавшему свой класс и своего государя и теперь размахивающему, точно зажженным факелом, республиканскими идеями, привезенными из Америки.

– Вот и Кромвель! – произносит кто-то, когда он проходит через «Бычий глаз».

– Месье, – парирует Лафайет, – Кромвель не пришел бы один.

Он подходит к Людовику XVI и склоняется перед ним.