Пьер Незелоф – Роскошная и трагическая жизнь Марии-Антуанетты. Из королевских покоев на эшафот (страница 47)

Кардинал сидит в тюрьме с комфортом. В Бастилии ему выделили двойные апартаменты и трех слуг, он принимает гостей и пьет с ними шампанское, к смущению своих обвинителей. Следствие топчется на месте, а сторонники великого раздатчика милостыни не жалеют ни сил, ни денег на подкуп судей. Некоторые знатные дамы без колебаний готовы для торжества правого дела пожертвовать своей добродетелью. Тот или иной советник, сурово отвергающий взятки и «подарки», не может устоять перед цветущей грудью и сдается опытным в сладострастии губам.

Наконец, после девяти месяцев ожидания и многочисленных бурных заседаний, вынесен приговор – госпожа де Ламотт приговорена к публичному битью кнутом, клеймению раскаленным железом и пожизненному заточению в Сальпетриер. Ее муж заочно приговорен к галерам (пожизненно), Рето де Виллет к изгнанию; баронесса д’Олива и Калиостро оправданы; что же касается принца де Рогана, парламент снимает с него все обвинения.

Десять тысяч человек аплодируют этому оправданию, и, когда кардинал выходит из Бастилии, зеваки провозглашают здравицы в его честь, а рыночные торговки готовы нести его на руках.

Престиж королевской власти растоптан, в доверии к ней пробита брешь. Народ с радостью ухватился за чудовищное обвинение как за повод вывалять в грязи Австриячку[49], которую считает виновной во всех своих бедах.

Королева с яростью в сердце вынуждена присутствовать при триумфе своего личного врага. И что с того, что король лишил великого раздатчика милостыни всех наград, всех должностей и сослал в его аббатство Шэз-Дьё! Она, глотая слезы, переживает величайшее унижение.

Подойдя к завершению срока беременности, которая ее утомляет, выматывает, огорчает, Мария-Антуанетта констатирует, что вокруг нее образовалась пустота. В этой битве ее покинули даже Водрёй и госпожа де Полиньяк. Она ищет поддержку, сердце, с которым можно разделить свою боль; и есть только одно, дающее ей убежище, верную и понимающую привязанность. Это сердце Ферзена…

Глава XVIII. Любовь

Они долго скакали рядом, он на рыжем коне, она, сидя по-мужски, на любимом сером. Синие бархатные кюлоты обтягивали ее длинные ноги, темный редингот с золотыми пуговицами облегал стройную фигуру, покачивавшуюся в такт бегу лошади.

Осенний лес рыжел и открывал перед ними свои бесконечные тропинки, чередуя тень и свет. Они ехали, соединенные молчанием лучше, чем словами. Время от времени она поворачивала голову, увенчанную треуголкой с белыми и черными перьями, и улыбалась ему. Время от времени она останавливала коня, отпускала поводья и откидывалась назад, поднимая к небу раскрасневшееся на свежем воздухе лицо; он принимал ее в свои объятия, и их губы соединялись под шелковое шуршание падающей на землю листвы.

Он ненадолго прижимал ее к себе, и она закрывала глаза, ожидая чуда. Красавец всадник сейчас схватит ее, как добычу, и увезет на огромном коне, как в легендах, из ее страны в новый свободный мир, где не будет ни короля, ни королевы и где они смогут без помех любить друг друга. Она прижалась бы к нему, как маленькая девочка, они стали бы одним целым под темным плащом, наступила бы ночь, а конь все несся без устали, прошел бы еще один день, еще одна ночь, а они бы все скакали, и вот в одно розовое утро, сквозь нежную березовую и ольховую листву, они увидели бы восход зари, которая была бы не такой яркой, как их соединенные взгляды…

В час заката они остановились на Медонских холмах. У их ног блестела ленточкой Сена, удерживавшая их в плену. Надо было возвращаться. Они повернули к Версалю и Трианону…

Сейчас, одетая в светлое муслиновое платье, оставлявшее открытыми шею и руки, она пришла в малый будуар, где он ждал ее. На столе была приготовлена легкая закуска: цыпленок, печенье, шампанское. Собака, совершенно белый шпиц, присланный им ей из Швеции, дремала возле них на ковре.

– Мы одни, – сказала она, – здесь только привратник и преданная мне горничная; король охотится в Сент-Юбере.

Ферзен понял. Вечер и ночь принадлежали им. Они смогут собрать и насладиться всеми прекрасными плодами каждой минуты этих часов, что хитростью вырвали у своей официальной жизни.

Он лег у ее ног и положил голову на ее колени. Она осторожно провела пальцами по волосам молодого человека.

– Аксель, – сказала она, – вы даже не представляете, как я вас люблю…

Он закрыл глаза, как будто чтобы лучше слышать звучание ее слов.

– Дорогая, – прошептал он, – скажите, что я сделал, чтобы заслужить такое счастье?

Она улыбнулась, на мгновение задумалась и ответила просто:

– Вы единственный, кто никогда и ни о чем меня не попросил.

– Как бы я посмел, получив от вас самый прекрасный дар, на который мужчина мог когда-либо надеяться?

Она тряхнула головой и с нежным упрямством продолжила свою тайную мысль:

– Нет, что бы ни случилось, мое сердце всегда останется в долгу у вашего.

Она говорила прямо, без уловок. Действительно, именно Ферзен дал ей то, чего не мог предложить ни один мужчина: понимающую нежность, чистую и бескорыстную. Она была уверена, что ей принадлежит в нем лучшее, и с гордостью думала, что, хотя не может встречаться с ним с частотой и безудержностью любовницы, которая сама выбирает часы встреч, ни одна другая женщина не имеет для него значения.

Он поднялся, сел рядом с ней, и они начали тихий разговор. Придворные интриги, дела королевства не существовали для них в этот благословенный час. Он уносил далеко от Версаля и Франции, как будто затем, чтобы полнее принадлежать ей. Он рассказывал ей о своей родине, Софи, своей сестре, доброй и нежной душе, о своем отце, человеке строгом, но добром, о замке Лёвстад, где родился.

– Когда долго идешь по темным лесам, – рассказывал он, – он возникает внезапно, одинокий и черный, на берегу зеленого озера… В нем живет русалка, но я ее никогда не видел, потому что она показывается лишь тем, кто любил и был любим… Друг мой, однажды я, возможно, отвезу вас туда…

Она наклонилась к нему, взяла его голову руками и приблизила свое лицо к его.

– Посмотрите на меня, Аксель… Небо и вода вашей родины остаются в ваших глазах, они как озеро, в котором отражается ваш замок, то голубые, то зеленые, они меняются в зависимости от времени суток, освещения и облаков… Не двигайтесь, если легенда верна, я увижу озерную фею…

И действительно, в глубине глаз постепенно стало вырисовываться маленькое изображение, ее собственное.

– Я ее вижу, – сказала она, – кажется, она похожа на меня.

Тогда он улыбнулся, гордый и счастливый тем, что носит ее в себе, неразрывно связанную с его жизнью.

Теперь ночь сообщнически окутывала их. Они больше не разговаривали, потому что любовники обладают даром понимать друг друга без слов и используют лишь язык поцелуев и ласк. Мечта о невозможном бегстве сблизила их еще больше. Мысленно она раздевала его, и он представал перед ней в облике героя из нордических сказаний, который унесет ее на своих сильных руках в небеса, где вечная весна.

Прерывисто дыша, закрыв глаза, она расслабилась. Его губы и пальцы чувствовали трепетание ее груди, он ощущал на затылке усиливавшееся тепло ее голых рук, а на плечах давление нетерпеливых пальцев. Он угадал, что в прекрасном теле, отдававшемся ему, поднимается волна желания, сорвал ее цветок с губ, ставших вдруг мягче, покорнее и в то же время требовательнее, как только они прижались к его губам.

Стон сообщил ему, что момент настал. Одним рывком он поднял молодую женщину. С дикой жадностью она прижалась к нему, как если бы сила их объятий могла вернуть потерянные ими для любви годы.

– Аксель, – прошептала она, – я люблю тебя… в радости и в горе… тебя одного, до самой смерти!

Глава XIX. Тучи собираются

Финансовая система, предложенная Калонном, чуда не совершила. Ненавидимый народом, проклинаемый Ассамблеей нотаблей, которую сам же посоветовал созвать, дезавуированный Советом и самим королем, министр вынужден был подать в отставку и отправиться в изгнание.

На его место претендуют двое: Неккер и архиепископ Тулузский Ломени де Бриенн; но Людовик XVI испытывает по отношению к обоим одинаковое отвращение.

– Я не желаю ни женевского банкира, ни тулузского попа! – сказал он.

Однако своего слова еще не сказала Мария-Антуанетта. Пусть архиепископ Тулузский очень умеренно верит в Бога, пусть любит женщин и развеселую жизнь, он слывет орлом в финансовых вопросах. Аббат де Вермон пылко проталкивает его на должность, граф де Мерси считает единственным человеком, способным навести в королевстве порядок. Сам Иосиф II испытывает к нему большое уважение. Для королевы этого больше чем достаточно, чтобы составить собственное мнение. Бриенн становится ее человеком, и 1 мая 1787 года Людовик XVI назначает его главой Финансового совета.

Мария-Антуанетта считает, что спасла страну. Она хвастается своим выбором, желает, чтобы вся Франция знала, какое участие она приняла в назначении нового министра.

Но вот Бриенн берется за дело, и скоро всем становится понятно, что этот орел, когда на него взглянешь вблизи, всего лишь индюк. Он распускает Ассамблею нотаблей и, за неимением лучшего, возобновляет, несколько их изменив, проекты Калонна, которые представляет на рассмотрение парламента.

Со времени дела о колье парламент осознал свою силу и чувствует способность побороться с королевской властью. Увлеченный в большинстве своем идеями Дидро, Руссо и Вольтера, он позиционирует себя защитником свободы. Некоторые советники, такие как д’Эпремениль, Фрето, Дюпор и Сабатье, организовывают сопротивление; и, когда Бриенн представляет эдикт, вводящий новый земельный налог, ассамблея отказывается его регистрировать и заявляет, что одни лишь Генеральные штаты могут дать королю субсидии, необходимость которых будет доказана.