Пьер Леметр – Зеркало наших печалей (страница 68)
– Поступите по совести, сын мой. Если уверены, что они пойдут на благое дело, отдайте, если нет, потратьте сами на что-нибудь хорошее.
Фернан вышел из часовни в полной растерянности. Странный священник беседовал с ним, как адвокат, но на душе и правда стало легче.
54
Долгий разговор утешил обоих. Луизе казалось, что справедливость отчасти восстановлена.
– Маме, конечно, все равно, но…
Она хотела сказать «Жанне», но Жанна снова, окончательно и бесповоротно, стала ее мамой.
У Рауля за несколько часов совершенно изменилось лицо. Габриэль, наблюдавший издалека, вспомнил, как в «Отверженных» Гюго Жан Вальжан мгновенно поседел во время суда в Аррасе. Рауль сумел описать свою жизнь, и Луиза сказала:
– Ты ни в чем не виноват. Ты не был плохим, неудачным ребенком, тебя не за что было наказывать. Ты стал жертвой мести дурной, испорченной женщины…
Ему стало намного легче, но он не скрыл, что очень зол на отца, который бросил его дважды, сначала сдав в приют, а потом позволив своей кошмарной жене вымещать на нем злобу.
А уж то, что доктор сделал с ней, с Луизой, вообще верх жестокости!
– Нет-нет, – возразила она, – жестокость тут ни при чем. Он не хотел ничего плохого. Это было сильнее его. Доктор Тирьон любил меня… Наверное, он совсем отчаялся, если решился на подобное.
Рауль качал головой с непривычной для него серьезностью. Общаясь с Луизой, он чувствовал, что выздоравливает.
Вокруг царила суматоха. Идея мессы по случаю приезда супрефекта возбудила всех обитателей лагеря, выпав на особый день. Накануне маршал Петен «с болью в сердце» призвал армию сложить оружие, немцы форсировали Луару и должны были вот-вот появиться. Жители лагеря повели себя в точности как правительство: положились на Бога. Весь понедельник обсуждалась одна-единственная вещь – месса на открытом воздухе. В конце концов решили не оригинальничать, освободить основной и поперечный нефы, чтобы все-таки служить в часовне.
Отец Дезире радовался энтузиазму паствы. «Благослови вас Господь!» – говорил он всем и каждому, во вторник предложил устроить перед мессой крестный ход, и идею восприняли с восторгом. Дезире не знал ни одного псалма и попросил сестру Сесиль и Алису возглавить шествие и быть, так сказать, запевалами. Бельгийцу Филиппу он велел сделать распятие («Ты сам понесешь его!»), а Алисе заказал сшить из простыни одеяние кающегося грешника, которое решил надеть на церемонию.
В десять утра супрефекта встретила в парке процессия. Во главе шла сестра Сесиль и пела:
Супрефекта Луазо усадили в первый ряд между суровой монахиней и взволнованной Алисой, рядом с которой устроился Фернан.
Сзади них заняли места Габриэль и Луиза с ребенком на руках и близнецами на коленях. Рядом был и Рауль, он, конечно же, никуда не ушел. Никому не показалось странным, что он привел и Мишеля, пес вел себя как благочестивый прихожанин.
–
– Аминь!
Все успели запомнить странный ритуал отца Дезире: этот жест – встаем, этот – садимся, длинные тирады на «исконной латыни» и необычная последовательность жестов, смутно напоминающих канонические, но в странном порядке.
–
– Аминь!
Возмущенная сестра Сесиль несколько раз оборачивалась на супрефекта Луазо, но тот был совершенно заворожен литургией, такой новой, необычной, да еще и древнейшей.
Отец Дезире быстро перешел к проповеди. Он обожал наставлять паству, демонстрируя ораторский талант.
– Возлюбленные братья и сестры! Возблагодарим Господа, – тут он поднимал руки и устремлял взгляд, полный боли и надежды, на дырявую крышу часовни, – за то, что собрал нас всех в этом месте. Да, Господи, мы взывали к Тебе. Да, Господи, – (он обожал ана́фору), – мы молим Тебя. Да, Господи…
Дезире собирался продолжать, но присутствующие медленно поворачивали головы назад и расступались.
– Да, Господи, Ты явился, чтобы люди Тебя…
Стал отчетливо слышен шум моторов. Подъехала колонна машин, скорее всего грузовиков. Раздались голоса.
– Да, Господи, мы узрели Твой небесный свет…
Дезире замолчал.
Все теперь смотрели на трех немецких офицеров, появившихся на пороге часовни. За их спинами хлопали дверцы машин.
Никто не знал, что делать.
Супрефект Луазо тяжело вздохнул и уже собирался встать, но тут загремел голос отца Дезире:
– Да, Господи, вот и настал час испытания!
Толпа снова смотрела на него. Немецкие офицеры стояли в дверях, заложив руки за спину.
Дезире лихорадочно листал Библию.
– Братья и сестры, вспомним Книгу Исхода. И вот пришел Фараон, – он вытянул руку вперед, – Фараон жестокий, и властный, и порочный, исчадье Сатаны! И поработил Фараон народы, и подчинил иудеев. И тогда, Господи, Ты указал на Спасителя, человека смиренного и настолько объятого сомнениями, что Тебе пришлось наслать на Египет десять казней, чтобы придать Ему сил. – Отец Дезире указал перстом на небо. – О да, Фараон раскаялся! Но душа его осталась злой, а природа – порочной, он жаждал властвовать, и преследовал иудеев, и хотел истребить их!
Дезире уподобился одержимому проповеднику, его голос гремел и грохотал, проникая в души.
– Фараон хотел стать единственным властелином мира! Иудеи бежали из Египта, спасаясь от гнева Фараона. Они шли по дорогам, им было страшно, приходилось прятаться, чтобы избежать ярости неправедного владыки! Они шли, и шли, и шли, и им казалось, что исход продлится вечно!
Он сделал долгую паузу, обвел взглядом толпу. Немцы смотрели на священника холодно и спокойно, на их лицах была начертана решимость.
– И настал день, когда Фараон почти догнал их. Все должны были сдаться или умереть, отчаяние овладело душами. Отрекутся ли они, склонятся ли перед Фараоном или продолжат свой путь и потонут в пучине? И тогда свершилась воля Твоя, Господи. Ты помог иудеям, потому что они нуждались в Тебе. Ты приказал водам расступиться, и дети Израиля спаслись, а потом, повинуясь Твоей неумолимой воле, сомкнулись и потопили армию Фараона.
Дезире широко раскинул руки. Он улыбался.
– Вот мы пред лицом Твоим, Господи. Мы готовы к испытанию, но знаем, Ты с нами, и жертвы будут не напрасны, и Фараон рано или поздно, подчинится воле Твоей. Аминь.
– Аминь!
Отец Дезире, как мы видим, позволил себе некоторые вольности с текстом Библии, но посыл был ясен, а намерения чисты.
Дезире поставил на кон свою жизнь.
Закончив проповедь, он пошел по центральному проходу к двери, где стояли три немецких офицера.
Он вытянул руки и остановился перед старшим по званию.
– Хайль Гитлер! – рявкнул офицер, вскинув руку в традиционном приветствии.
И тут все поняли, что ни один из бошей ни слова не говорит по-французски.
Ближе к двум часам во двор вынесли широкий стол, служивший алтарем, каждый беженец подходил и предъявлял документы, офицер поворачивался к супрефекту Луазо, и он переводил вопросы и ответы, а сидевший рядом отец Дезире «взбадривал» атмосферу смешными притчами (их Луазо пересказывал бошу в трех словах).
Первыми пропустили семьи с грудными детьми.
Луиза появилась у стола с близнецами и малышкой Мадлен на руках. Кивнув на мальчиков, она прерывающимся от волнения голосом объяснила, откуда они взялись.
– Господин офицер спрашивает, были ли при них хоть какие-нибудь документы.
– Нет…
– А девочка?
– Ха-ха-ха! – рассмеялся отец Дезире. – Это ее дочка!
Он наклонился к супрефекту.
– Спросите, можно ли выправить мадам документы взамен утерянных в дороге? На нее и ребенка…
Офицер кивнул и сделал знак следующей семье подойти.
Луиза могла лишиться чувств, но священник успел поддержать ее и отвел к Габриэлю, рассчитывая, что тот позаботится о молодой женщине.
Все обитатели лагеря прошли проверку.
Документы Фернана немец попросил перевести слово в слово.
Габриэль и Рауль сообщили номер своей части, обстоятельства, при которых они, как множество других французских солдат, оказались «не у дел» (кое-какие детали пришлось опустить или приукрасить), и были мгновенно отпущены.
Офицер захлопнул журнал, пожал руку Луазо, и они обменялись несколькими учтивыми словами, после чего немец захотел поприветствовать отца Дезире, но того никто не видел уже несколько часов. Чужаки удалились, предупредив, что вернутся завтра и решат вопрос о свертывании лагеря и переводе беженцев в другое место.