Пьер Леметр – Зеркало наших печалей (страница 26)
На втором этаже было пять или шесть комнат и ванная. Он распахивал дверь за дверью, но вошел только в одну:
– Спальня хозяев… – Это прозвучало зло, как ругательство. Габриэлю показалось, что Рауль начнет все громить и ломать, но тот вернулся в коридор со словами: – Да пошли они!
Габриэль вошел в девичью: здесь все было розовым – постельное белье, стол, стул, – на полках стояли сентиментальные романы, на стенах висели наивно выполненные резцовые гравюры с поучительными надписями.
Ландрад выдвинул ящики крашеного комода и, запустив ладони под белье, подцепил пальцем лифчик. Растянул и сказал:
– Вот такой размерчик мне по душе…
Габриэль нашел комнату для гостей; не раздеваясь, рухнул на кровать и заснул мертвым сном.
Ненадолго.
– Поднимайся, идем, завтра у нас будут другие дела.
Габриэль потерялся во времени и пространстве: вынырнув из тяжелого забытья, он последовал за капралом по коридору в комнату, где стояли два пузатых гардероба.
– Вот, – сказал Ландрад. – Примерь. Или ты собираешься двигаться по дорогам в военной форме? Если фрицы тебя схватят… Не знаю, как они поступают с пленными… Думаю, расстреливают, зачем им лишние рты?
Он был, безусловно, прав, но Габриэль не мог переступить черту. Да, они угнали, да что там – украли, машину, но еще не поздно от нее избавиться. А вот переодеться в гражданское значит отречься от звания солдата и стать дезертиром, который пытается спасти свою шкуру, со всеми вытекающими последствиями.
Ландрад колебаться не стал:
– Ну что, идет мне?
Он надел темный костюм и оглядывал себя в зеркале. Рукава пиджака были коротковаты, но в целом годилось.
Габриэль снял с вешалки холщовые брюки, рубашку в клетку, пуловер и с тяжелым сердцем примерил вещи. Посмотрел в зеркало и не узнал себя. Ландрад куда-то исчез.
Габриэль нашел его в хозяйской спальне: капрал мочился на кровать.
18
Большой квадратный дом доктора Тирьона в Нёйи стоял на тихой улице и был частью состояния, которое буржуазная семья начала демонстрировать обществу в девятнадцатом веке. Луиза прошла мимо, успев заметить подъезд, шторы на окнах, верхушки деревьев над крышей. Большой парк находился, вероятно, с другой стороны дома. Она вообразила оранжерею с орхидеями, фонтан, статуи…
Луиза дошла до перекрестка и вернулась.
Квартал был тихим, и молодую женщину, бродящую туда-сюда по улице, наверняка очень быстро заметят. Она остановилась у кованой решетки ворот, дернула за цепочку и услышала пронзительный –
«Мертворожденный», – сказал мсье Жюль.
Луиза онемела, ей стало трудно дышать.
Ресторатор сел, снова ухватился за свой многострадальный подбородок и продолжил. Признания, как известно, похожи на жемчужные бусы: порвалась нитка, соскользнула одна жемчужина – остальные последуют за ней.
– Я говорил ей: «Подумай своей головой, Жанна! Тебе придется воспитывать его одной. Вообрази, что за жизнь у тебя будет. А у него?» Она соглашалась, но… Жанне было девятнадцать, мать устраивала ей ужасные сцены, мол,
Мсье Жюль невольно понизил голос, мучимый тяжелыми воспоминаниями.
– Они отослали Жанну к Селесте, сестре ее матери.
Луиза едва помнила невысокую сухощавую нервную женщину, снимавшую синий халат, только чтобы сходить на мессу. Она жила в одноэтажном доме, в рабочем квартале Пре-Сен-Жерве. Селеста умерла в самом конце Великой войны[45], замужем никогда не была, детей не рожала, короче, прожила жизнь, не оставив следа в памяти ни одного человека.
– Когда это было?
– В тысяча девятьсот седьмом. Весной.
Служанка спустилась по лестнице и подошла к ограде.
Интересно, молоденькая Жанна Бельмонт тоже носила белый фартучек и черные туфли без каблуков, наряд опереточной горничной? И на незнакомых людей смотрела так же недоверчиво?
– Что вам нужно?
Неужели ее мать тоже говорила металлическим, обидно-высокомерным тоном?
– Я хотела бы поговорить с мадам Тирьон.
– А вы?
Луиза назвалась.
– Сейчас узнаю.
Девушка пошла к двери медленно, даже беспечно, словно невольно подражая хозяйке.
Луиза ждала у решетки, на солнцепеке, как посыльная из магазина, капли пота скатывались из-под шляпы на шею.
– Мадам занята…
Служанка не испытывала удовольствия, произнося эту фразу, но она получила приказ хозяйки и постаралась проявить твердость.
– Когда я могу снова ее побеспокоить?
– Неизвестно.
Этим нарочито отстраненным «неизвестно» девушка обозначила иерархию, которая в этом доме начиналась с прислуги, продолжалась ее хозяевами и восходила либо к Всевышнему, либо к Раю классовой борьбы, в зависимости от мировоззрения.
Луиза вернулась на бульвар, радуясь, что не узнала ничего нового. Ей хватило и рассказов мсье Жюля и хозяйки гостиницы, раскрывших горькую правду.
Расписание автобусов сбилось, но Луизе не хотелось идти к метро, и она решила ждать на остановке. Стояла и смотрела на катившие мимо машины, до отказа набитые чемоданами и коробками. Казалось, полгорода снялось с места. Люди на остановке менялись, кто-то уставал надеяться и уходил, кто-то оставался. Луиза терпеливо ждала, размышляя о жизни матери в услужении у доктора Тирьона. Наверное, это странно – работать в семье любовника. Так захотел доктор? Жанна в девятнадцать лет узнала, что беременна, испугалась, отчаялась. Переживала потерю ребенка, а через много лет утешала дочь, свихнувшуюся на желании родить. Что мать говорила ей тогда? Память изменяла Луизе. Она забыла лицо Жанны: та, которую она знала, не имела ничего общего с этой новой, незнакомой женщиной.
Автобус так и не пришел, настала ее очередь сдаться. Луиза уже было решила пойти пешком, но тут увидела вышедшую из дома мадам Тирьон. Они оказались лицом к лицу, и обе неприятно удивились.
Вдова доктора среагировала быстрее: она стремительно прошла мимо остановки, глядя прямо перед собой, но зло уже свершилось, встреча с любовницей состоялась. Луиза отправилась следом, и мадам Тирьон не выдержала – обернулась.
– Вам мало того, что мой муж покончил с собой?! – воскликнула она и, мгновенно осознав, как нелепо себя повела, повернулась и продолжила свой путь. Она сердилась на себя за то, что дрогнула и была готова сдаться.
Луиза не понимала, зачем идет за ней по пятам, не знала, чем все обернется. Скандалом? Здесь, на улице, в трехстах метрах от дома доктора?
– Что вам, в конце-то концов, нужно? – Мадам Тирьон снова обернулась.
Она задала правильный вопрос, но Луиза не знала ответа.
Женщина решительно зашагала дальше, но снова остановилась, не имея сил продолжать игру. Длить подобную ситуацию, оказаться в смешном положении было для нее невыносимо. Не выяснять же отношения на тротуаре! Так вульгарно ведут себя только консьержки…
– Идемте! – произнесла она повелительным тоном.
Они вошли в чайный салон.
Мадам Тирьон согласилась поговорить с Луизой, но на своих условиях – коротко и недолго.
– Чай. С каплей молока.
Луиза вглядывалась в угловатое, с заостренными чертами лицо вдовы, в ее живые глаза и не узнавала несчастное существо с исплаканным лицом, которое встретила в кабинете Лепуатвена.
– Мне то же самое, – попросила она.
– Ну что же, – сказала мадам Тирьон, – так даже лучше, не только у вас есть вопросы.
Луиза рассказала все сама – не спеша, очень просто, как о происшествии, никак к ней не относящемся. Она описала гостиницу, номер, и на первый план неожиданно вышла семнадцатилетняя Жанна Бельмонт, пришедшая туда на любовное свидание с мужчиной много старше себя.
Мадам Тирьон налила себе чаю, даже не подумав «обслужить» Луизу. «Водораздел» между их территориями проходил по середине стола.
– Моему мужу было за сорок, когда он встретил Жанну. – Она повела собственный рассказ, не дожидаясь просьбы собеседницы. – Как можно принять подобное?
Женщина не сводила глаз с чашки, сцепив пальцы в замок, и больше не напоминала ни страдающую вдову, ни властную гранд-даму. Перед Луизой сидела жена, оскорбленная изменой мужа.
– Я не принимала их связь, но понимала ее. Наш брак давно… дал трещину. Мы никогда не любили друг друга, так что ничего удивительного в случившемся не было…