Но небо сжалится, и твой обет отринет,
И довершить мое блаженство не преминет,
Коль над печалью верх возьмет в тебе любовь,
И радостью глаза твои зажгутся вновь,
И, вняв моим мольбам, держать не будешь зла ты
На друга милого за смерть дурного брата.
Соратники мои свидетели тому,
Как тщился сохранить я в битве жизнь ему,
Как страх, которому так слепо царь поддался,
Рассеять знаками и голосом пытался.
Но недоверья он преодолеть не смог
И, смерти убоясь, на смерть себя обрек.
О стыд! При всем своем могуществе безмерном,
При всем желанье быть тебе слугою верным,
Исполнить все-таки я не сумел приказ,
Что ты изволила отдать мне в первый раз.
Но в этом не меня — богов вини, царица,
Затем что никому от мести их не скрыться,
И утешайся тем, что гибелью своей
Тебе твой трон вернул покойный Птолемей.
Клеопатра.
Я знаю: лишь он сам и суд богов — причина
Его доставившей мне столько благ кончины,
Но так как счастье тем похоже на вино,
Что вечно горечью быть сдобрено должно,
Не сетуй, коль твою победу над врагами,
А значит, свой успех, встречаю я слезами
И столь же слышен зов природы мне сейчас,
Как и холодного рассудка трезвый глас.
Едва в грядущее вперюсь я гордым взором,
Как кровь моя в виски стучит с глухим укором
И сокрушенно я раскаиваюсь в том,
Что жаждала опять украситься венцом.
Ахорей.
Пресветлый властелин! К дворцу толпа сбежалась
И требует, чтоб ей царица показалась,
И ропщет на богов за то, что ими трон
Моей владычице так поздно возвращен.
Цезарь.
Царица! Подданным предстань без промедленья
И с этой милости начни свое правленье.
Пусть криком заглушит ликующий народ
Твой плач, который мне на части сердце рвет,
И пусть одна лишь мысль тебя преисполняет —
О том, как страсть к тебе меня воспламеняет!
А спутникам своим и твоему двору
Велю я торжество устроить поутру,
И облекут на нем они тебя короной,
И над Помпеем чин отправят похоронный,
И алтари ему воздвигнут в знак того,
Что свято, как тебя, клянутся чтить его.
РАЗБОР «ПОМПЕЯ»
Размышляя над этим сочинением, я сомневаюсь, существует ли другая пьеса, столь же верная истории и вместе с тем столь искажающая ее. События, изображенные в ней, настолько известны, что я не осмелился изменить их, но лишь немногие из них происходили в жизни так, как происходят у меня.
Я придумал только подробности, касающиеся Корнелии, — она, так сказать, сама напрашивалась на это, потому что действительно прибыла в Египет на одном корабле с мужем и своими глазами видела, как Помпей спустился в лодку, где был убит Септимием, после чего Птолемей послал свои суда в погоню за вдовой. Это дало мне основания допустить то, о чем умалчивает история, — что Корнелию нагнали и привезли назад к Цезарю. Я пошел на такую вольность потому, что подлинные события происходили в слишком разных местах и длились слишком долго; следовательно, без этой уловки нельзя было добиться единства времени и места. Помпея закололи под стенами Пелусия{32}, нынешней Дамьетты, а Цезарь высадился в Александрии. Я не называю ни тот, ни другой город из боязни, что имена их задержат на себе воображение зрителя и поневоле заставят его вспомнить, что на самом деле все было иначе. Как и в «Полиевкте», место действия представляет собой обширную переднюю, откуда открывается доступ во все дворцовые покои: коль скоро мы отступаем от исторической правды, такое единство вполне правдоподобно. Оно безусловно оправдано в первом, третьем и четвертом действиях. Известные трудности возникают лишь со вторым, которое открывает Клеопатра, и пятым, которое открывает Корнелия. Было бы естественнее, если бы обе говорили у себя в покоях; однако нетерпение и женское любопытство вполне могли заставить их выйти оттуда — одну, чтобы поскорее услышать весть о смерти Помпея либо от Ахорея, посланного ею наблюдать за происходящим в порту, либо от первого, кто войдет в переднюю; другую, чтобы узнать о битве Цезаря и римлян с Птолемеем и его египтянами, увидеться с героем раньше, чем он явится с вестями к Клеопатре, и как можно скорее получить от него дозволение отбыть. Таким образом, зритель лишний раз убеждается, сколь ревниво относится Корнелия к достоинству римлянина: зная, что Цезарь влюблен в Клеопатру, и догадываясь, что после возвращения из боя он сам поспешит к царице с поздравлениями, она первая берет слово и вынуждает Цезаря ответить ей до того, как он обратится к египтянке.
Что до единства времени, то здесь мне пришлось свести к короткому мятежу войну, длившуюся по меньшей мере год: ведь, согласно Плутарху, сразу же после отъезда Цезаря из Александрии Клеопатра родила Цезариона{33}. Когда Помпей прибыл в Египет, эта царевна и царь, ее брат, располагали каждый собственным войском, готовы были начать войну между собой и, уж конечно, поостереглись бы жить в одном и том же дворце. Цезарь в своих «Записках» не упоминает ни о своей любви к Клеопатре, ни о том, что в день высадки ему поднесли в дар голову Помпея; об этом обстоятельстве мы узнаем от Плутарха и Лукана{34}, но у них голову подносит не сам царь, а некий Теодот, один из его сановников.
В названии моего сочинения есть нечто необычное: пьеса озаглавлена именем героя, который не произносит в ней ни одного слова; тем не менее он в известном смысле является главным ее действующим лицом, потому что смерть его — единственная причина всего происходящего. Я обосновываю достигнутое в пьесе единство действия еще и тем, что события в ней неразрывно взаимосвязаны и трагедия оказалась бы художественно незавершенной, если бы я не сумел довести ее до момента, на котором она кончается. С этой целью я уже в первом действии сообщаю о прибытии Цезаря, в жертву которому приносит Помпея египетский двор; поэтому мне неизбежно приходится показать, какой прием встречает у победителя коварная и жестокая политика египтян. Птолемею я прибавил года, чтобы он мог принимать участие в действии и, нося царский сан, вести себя так, как подобает государю. Хотя историки и поэт Лукан именуют его{35} обычно rex puer, царь-ребенок, он был не так уж юн, раз оказался в состоянии жениться на сестре своей Клеопатре, как распорядился их отец. Гирций{36} говорит, что он был puer jam adulta aetate[6], а Лукан называет Клеопатру кровосмесительницей{37} в обращенном к этому царю стихе:
Incestae sceptris cessure sororis[7] —
то ли потому, что она уже вступила в кровосмесительный брак с ним, то ли потому, что после Александрийской войны и смерти Помпея Цезарь выдал Клеопатру за ее младшего брата, которого посадил на трон; отсюда неопровержимо следует, что если ко времени отъезда Цезаря из Египта младший из двух братьев уже достиг брачного возраста, то старший подавно был в состоянии жениться, когда в Египет прибыл Цезарь, раз тот находился там не больше года.
Характер Клеопатры сохраняет у меня сходство со своим прообразом, но облагорожен всеми мыслимыми достоинствами. Она влюблена, но из честолюбия, и вообще способна испытывать сердечную склонность лишь постольку, поскольку это способствует ее возвышению. Хотя посмертно за ней утвердилась репутация женщины сладострастной и падкой до наслаждений, хотя Лукан — вероятно, из ненависти к Цезарю — называет ее meretrix regina[8] {38} и заявляет устами евнуха Потина, правившего Египтом от имени брата ее Птолемея:{39}
Quem non е nobis credit Cleopatra nocentem
O que casta fuit?[9]
Я нахожу, что, если вдуматься в историю, Клеопатра окажется просто холодной честолюбицей, которая пользовалась своей красотой в политических целях, дабы укрепить свое положение. Это становится очевидным, если вспомнить, что историки не приписывают ей иных увлечений, кроме связи с двумя величайшими людьми тогдашнего мира — Цезарем и Антонием, и что после разгрома последнего она пустила в ход все средства, чтобы разжечь в Августе ту же страсть, какую питали к ней его предшественники, чем и доказала, что любила не самого Антония, а его могущество.
Что до слога, то он в этом сочинении более возвышен, а стих, бесспорно, более торжествен, чем в любой другой вещи из написанных мною. Заслуга тут не только моя: я перевел из Лукана все, что, на мой взгляд, подходило для моего сюжета; не постеснявшись обогатить нашу словесность за счет ограбления Лукана, я попытался и в остальном так усвоить его манеру мыслить и выражаться, что на всем привнесенном в пьесу мною самим лежит отпечаток его гения, и оно не совсем недостойно считаться заимствованием у него. Разбирая «Полиевкта», я уже сказал все, что мог, о признаниях Клеопатры Хармионе во втором действии; мне остается лишь добавить несколько слов о рассказах Ахорея, которые всегда признавались несомненной моей удачей. Я не собираюсь оспаривать мнение публики и хочу только привлечь ее внимание вот к какой еще подробности: и тот, кто рассказывает, и те, кто ему внимает, пребывают в спокойном расположении духа, а значит, у них довольно терпения, чтобы договорить и дослушать до конца. Меня упрекали в том, что рассказ в третьем действии, на мой вкус, наиболее удавшийся, обращен к действующему лицу, которому не подобает выслушивать его; но хотя Хармиона всего лишь прислужница Клеопатры, ее можно считать наперсницей царицы, нарочно посылающей Хармиону расспросить вестника, в то время как она сама с приличествующей ей гордостью не выходит навстречу Цезарю, а ждет, пока он первый явится к ней в покои. К тому же выход Клеопатры разрушил бы все дальнейшее построение третьего действия, и я был вынужден спрятать ее с помощью театральной уловки, а для этого найти в развитии интриги предлог, достаточно почетный для Клеопатры и достаточно надежно маскирующий ухищрения драматического искусства, в угоду которому я воспрепятствовал ей лишний раз выйти на сцену.
