Пьер Корнель – Театр. Том 2 (страница 143)
Ко мне?
Пульхерия.
Я здесь затем, что деспот так желает:
Он тайну выведать решил путем любым.
Ираклий.
И сделать мнит тебя орудием своим?
Пульхерия.
Да, уповает он на то, что не премину
Найти я брата там, где не нашел он сына.
Но верь: не столь слаба умом и сердцем я,
Чтоб выдать то, что мне подскажет кровь моя.
Ираклий.
Дай бог, чтоб зов ее ты поняла яснее,
Чем разобрался я в том, что открыто ею.
Итак, мой дух, сестра, попробуй укрепить
И недостойный страх мне помоги избыть.
Пульхерия.
Твое признанье все, царевич, объяснило:
Не брат мне тот, кого пугает вид могилы,
Кто недостойный страх таит в груди своей.
Ираклий.
Я смерти сам ищу. Так мне ль дрожать пред ней?
С кровавым деспотом, жестоким и бесчинным,
Я был Ираклием, Маврикиевым сыном,
И оставался столь неколебим и смел,
Что, глядя на меня, невольно он бледнел.
Но по-отцовски добр тиран со мною ныне.
Упреков и угроз нет больше и в помине.
Столь быстро позабыл он о моей вине,
Что пробудились вновь сомнения во мне,
К кому по-прежнему он всей душой привержен.
Не брошен я в тюрьму и даже не задержан.
Не зная и боясь узнать, кто я такой,
Я тщусь исполнить долг, но не пойму — какой.
Как! Коль я Фоке сын, его мне ненавидеть?
Как не жалеть, коль в нем врага я должен видеть?
И я к нему сейчас, когда несчастен он,
Полн сострадания, хоть гневом распален.
Но шаг его любой равняя с преступленьем,
За ласку я ему плачу одним презреньем,
И слово каждое, что он мне говорит,
Лишь подозрения в Ираклие селит.
Вот так уразуметь и силюсь я напрасно,
Что´ выбрать мне велит природы голос властный.
Сомненьям брата вняв, им положи предел.
Пульхерия.
Не брат ты мне, коль в том сомненья возымел.
Как можно именем столь славным зваться гордо,
Не веря в то, во что ты должен верить твердо?
Нет, заслужил его лишь тот, в ком стойкость есть,
Чьей убежденности не поколеблет лесть,
Кто, не в пример тебе, вовек не усомнится,
Что кровь Маврикия — не Фоки в нем струится.
Ираклий.
Изображен тобой не брат, а Маркиан.
Жестокосердней он: его отец — тиран.
Великодушен тот, чьи предки имениты,
И сердце у него для жалости открыто.
Царевич истинный всегда воспитан так,
Что трогает его, терзаясь, даже враг.
А если этот враг любовь к нему питает,
Терпимость выказать он долгом почитает
И снисходителен стремится быть к тому,
С кем помириться честь препятствует ему.
Нет, изменить своей судьбе не порываясь, 
