Пьер Корнель – Театр. Том 1 (страница 173)

Его деяния ничто б не омрачило. А если бы вина уж так была тяжка, Его настигла бы отцовская рука. Я совершил бы суд. Моя душа готова Немедля власть отца здесь проявить сурово. Я честью, государь, безмерно дорожу: Коль сын мой виноват, его не пощажу. Свидетелем беру Валерия: он видел, Как страстно я дитя свое возненавидел, Когда уверен был, что бой пришел к концу И бегством сын нанес бесчестие отцу. Но не чрезмерно ли Валерия вниманье К моей семье? Зачем он просит воздаянья За гибель дочери, когда такой конец Заслуженным готов считать ее отец? Он говорит — мой сын для всех угрозой станет. Но нашей гордости чужой позор не ранит, И, как бы низменно ни поступал другой, Мы не должны краснеть: ведь он для нас — чужой.

(Валерию.)

Рыдай, Валерий, плачь: пусть жалобы греховны В глазах Горация, но ты ему не кровный. Не близких, не своих и вопль и гневный взгляд Его бессмертного венца не оскорбят. О лавры славные, сомнут ли вас бесчестно? Вы голову его от молнии небесной Сумели уберечь. Ужель склониться ей Под оскверняющим железом палачей? И это, римляне, ваш дар непобедимым? Ведь Рим, не будь его, быть перестал бы Римом. Как может римлянин хулить и гнать того, Кто всех прославил нас и дал нам торжество? Скажи, Валерий, ты, который жаждешь мести! Казнить Горация в каком прикажешь месте? В стенах ли города — там, где еще жива Тысячеустая о подвиге молва? Иль за воротами, на славной той равнине, Где трех альбанцев кровь земля впитала ныне, Где их могильные насыпаны холмы, Где победил герой и ликовали мы? В стенах, за стенами — где б ни вершить расправу, Защитницей его мы встретим эту славу. Твоя неправая осуждена любовь, Что хочет в этот день пролить такую кровь. Ведь это зрелище и Альбе нестерпимо, И не смириться с ним взволнованному Риму. Но рассуди же сам, о государь: страна Того, что нужно ей, лишаться не должна. То, что свершил мой сын, он снова сделать может И новую опять угрозу уничтожит. Не сжалиться прошу над слабым стариком: Я четырех детей счастливым был отцом; Во славу родины погибли нынче трое. Но сохрани же ей четвертого — героя, Чтоб стены римские и впредь он мог стеречь! А я, воззвав к нему, свою закончу речь. Не у толпы, мой сын, искать опоры надо; Ее хвалебный гул — непрочная награда. Мы часто слушаем весь этот шум и крик, Но затихает он внезапно, как возник, И слава громкая, которой столь горды мы, Пройдет, как облако рассеянное дыма, Лишь верный суд царя, вождя иль мудреца И в мелочах ценить умеет храбреца. От них мы подлинной украсимся хвалою,