Певица Золотинка – Тихий излом (страница 2)

Ближе других к семье оказались родители Марины. Их дружба с Машиной матерью началась ещё задолго до рождения дочерей и выдержала различия, которые со стороны казались существенными. Родители Марины занимали высокие должности в городской администрации, жили обеспеченно и могли позволить себе то, о чём многие соседи только мечтали. Но на пороге больничной комнаты ни положение, ни достаток не имели значения. Они взяли на себя оплату лечения, позаботились об уходе за больной, следили за лекарствами, продуктами и школьными нуждами девочки. Самое существенное заключалось даже не в деньгах: они не исчезли после первых недель сочувствия.

Мать Марины бывала у подруги при каждой возможности. Разговоры их с годами становились проще. Поначалу женщины возвращались к несчастью, вспоминали погибшего, пытались найти объяснение происходящему. Затем говорили о Машиной учёбе, ценах в магазинах, переменах в городке и Марининых проделках. Для прикованной к постели женщины эти беседы были способом не выпадать из жизни. Она знала, что у подруги есть дела, работа и собственная семья, потому особенно ценила часы, проведённые возле её кровати. Благодарить ей хотелось часто, но однажды мать Марины попросила оставить эту тему: дружбу нельзя было превращать в бесконечный подсчёт услуг.

Помогали и соседи. Машину мать помнили по почтовой сумке, с которой она проходила улицы в любую погоду. Одни приносили фрукты, другие разыскивали нужные лекарства, третьи заходили поговорить или помочь по дому. В маленьком городке любопытство и участие порой трудно отличить друг от друга, однако здесь никто не требовал благодарности напоказ. Люди знали, что ребёнку нужно расти среди живых голосов, а больной женщине необходимо слышать не только советы о лечении. Даже короткий визит знакомой с работы мог сделать для неё день менее однообразным.

Маша много времени проводила у Марины. В её доме обедали не торопясь, обсуждали новости, ссорились по мелочам и мирились ещё до вечера. Родители подруги покупали Маше одежду и школьные принадлежности вместе с вещами для собственной дочери. Они старались не подчёркивать эту помощь, понимая, как легко можно задеть ребёнка даже добрым словом. Девочки делили игрушки, потом учебники, спорили из-за одной и той же книги и привыкли входить друг к другу без церемоний. Маша не забывала о матери, но постепенно перестала чувствовать себя гостьей в доме Марины.

По вечерам, возвращаясь домой, она рассказывала больной матери, что делали они с Мариной и чему научились в школе. Женщина слушала внимательно, иногда просила повторить особенно смешной случай и радовалась, когда дочь смеялась. Не все дни были такими. Случалось, Маша обижалась на подругу, завидовала её беззаботности или уставала от просьб взрослых. Но эта обычная детская жизнь, со ссорами, уроками и праздниками, всё-таки продолжалась. Через много лет ей будет трудно представить, что именно близость двух семей, когда-то спасшая её от одиночества, окажется связана с самым мучительным выбором её взрослой жизни.

После возвращения от Марины Маша обычно старалась подробно пересказать матери прошедший день. Иногда та просила начать заново, потому что в первой версии дочь торопилась и пропускала то, что казалось женщине важным. Так постепенно между ними возникло особое вечернее время, когда болезнь ненадолго отступала из разговора. Мать знала поимённо учителей, помнила соседских детей и замечала, что дочь отвечает всё короче, если чем-то расстроена. Она не всегда могла помочь, зато умела слушать, не перебивая. Позднее Маше будет особенно не хватать именно этого спокойного внимания.

Родители Марины никогда не называли свою помощь подвигом. Для них было естественно встретить Машу после занятий, накормить, дать ей спокойно подготовить уроки, а потом проводить домой. От этого забота не становилась менее важной. Девочка замечала, что в чужом доме на неё не смотрят с жалостью и не требуют благодарности за каждую мелочь. Она могла спорить с Мариной, обижаться на неё, отстаивать своё мнение — словом, жить так, как живут дети, не обязанные каждую минуту помнить о несчастье. Позднее именно это обычное отношение Маша будет вспоминать с особенно тяжёлым чувством.

Девочка училась замечать настроение матери по едва уловимым признакам. Если та уставала, Маша переставала расспрашивать её о школе и молча садилась рядом с книжкой. Если утром женщина встречала дочь улыбкой, Маша позволяла себе рассказывать обо всём подряд. За долгие годы у них сложился собственный способ разговаривать о трудном, не произнося лишних слов. Мать не спрашивала, почему дочь иногда задерживается у Марины дольше обычного. Она понимала: там Маша может ненадолго забыть о болезни, а потом возвращается к ней без уговоров и жалоб.

ГЛАВА 2. Обещание выздоровления

Первые признаки улучшения появились настолько осторожно, что мать Маши не сразу решилась о них сказать. За шесть лет болезни она привыкла встречать каждую надежду недоверием. Утром удавалось сделать чуть больше, чем вчера, а к вечеру силы исчезали, и казалось, что никакого движения вперёд не было. Она боялась обнадёжить дочь, которая слишком долго ждала дня, когда мама сможет сама подойти к двери. Врачам тоже не хотелось давать обещания, поэтому о переменах говорили скупо, выбирая слова и не загадывая на месяцы вперёд.

Сначала женщина смогла дольше сидеть, затем с посторонней помощью поднялась с постели. Короткое расстояние от кровати до кресла потребовало усилий, о которых здоровый человек даже не задумался бы. Маша стояла рядом и старалась не показывать волнения. Она выросла за время материнской болезни, успела пойти в школу и научилась делать многое самостоятельно, однако в тот день вдруг почувствовала себя маленькой. Ей хотелось подбежать и обнять мать, как раньше, но она видела, с каким трудом даётся каждый шаг, и ждала, пока взрослые позволят приблизиться.

Выздоровление не шло ровно. За удачными днями следовали недели усталости, когда мать снова проводила много времени в постели. Приходилось заново осваивать простые движения, следить за равновесием и распределять силы. Маша научилась не спрашивать каждое утро, когда всё закончится. Она видела, как тяжело матери даются эти занятия, и понимала, что нетерпение не может ей помочь. Родители Марины продолжали поддерживать семью, хотя теперь заботы постепенно менялись: вместо постоянного ухода требовались помощь с лечением, поездки к врачам и терпеливое присутствие рядом.

В доме долго не произносили слово «выздоровела». Оно казалось слишком смелым для женщины, которая ещё недавно нуждалась в посторонней помощи. Маша привыкла радоваться не большим обещаниям врачей, а измеримым вещам: мать сама поправила одеяло, смогла удержать чашку, попросила открыть окно и не стала ждать, когда дочь догадается об этом без слов. Улучшение возвращало ей самостоятельность, но вместе с нею и характер. Она снова делала замечания Маше за неубранные вещи, интересовалась её отметками и спорила, когда дочь пыталась освободить её от любой домашней обязанности. Порой обе уставали от этих споров, однако именно они убеждали, что прежняя жизнь понемногу возвращается.

В течение следующего года тяжелейшие последствия инсульта отступили. Мать смогла передвигаться по квартире, выходить из дома и вновь участвовать в повседневных заботах. Правая нога, правда, так и не стала нормально сгибаться. С этим ограничением женщина научилась жить, подбирая привычный ритм и не позволяя окружающим делать за неё всё подряд. Маша радовалась каждой самостоятельной мелочи, но замечала и то, как мать уставала после обычного похода в магазин. Возвращение к жизни оказалось не торжественным событием, а чередой дней, в которых понемногу становилось больше свободы.

Когда женщина впервые смогла пройти по комнате без прежней посторонней поддержки, Маша не устроила праздника и даже не сразу решилась обрадоваться. В их доме хорошие новости за годы болезни слишком часто сменялись разочарованиями. Она следила за каждым движением матери, боялась, что та оступится, хотела подхватить её за руку и одновременно понимала, как утомило женщину ощущение собственной беспомощности. Только вечером, оставшись одна, Маша позволила себе представить, что однажды они смогут вместе выйти из дома без необходимости заранее просить кого-нибудь о помощи.

Мать возвращалась к привычным обязанностям постепенно и очень настойчиво. Её раздражало, когда дочь пыталась сделать за неё всё, что ещё вчера требовало помощи. Между ними случались споры, непонятные посторонним: Маша считала заботу выражением любви, мать видела в ней недоверие к собственным силам. Однажды женщина сказала, что хочет снова быть для дочери матерью, а не только человеком, которого надо беречь. Маша долго размышляла над этими словами. Она слишком привыкла к иной роли и не замечала, как настойчиво охраняет мать от самой жизни.

Между тем дружба с Мариной выдержала долгие годы болезни без особых испытаний. Девочки сидели за одной партой, вместе готовились к контрольным, менялись книгами и нередко спорили до слёз, чтобы через час снова заговорить друг с другом. Марина чаще выступала заводилой: первой предлагала прогулки, новые увлечения и знакомство с одноклассниками. Маша была осторожнее, зато хорошо помнила обещания и замечала детали, которым подруга не придавала значения. Их непохожесть не мешала близости. Напротив, каждая привыкла обращаться к другой именно за тем, чего самой иногда не хватало.