Певица Золотинка – Аромат мести (страница 6)
За несколько недель Наталья убедилась, что обычные слова, сказанные в коридоре или по телефону, почти невозможно потом восстановить точно. Один сотрудник просил перезвонить, другой обещал уточнить сведения, третий советовал обратиться письменно. Никто не отказывал ей грубо, и именно поэтому она поначалу возвращалась домой с ощущением, будто дело сдвинулось. Но вечером, раскладывая бумаги, не находила ни одного документа, который подтверждал бы этот сдвиг. Она завела тетрадь с датами обращений и краткими записями ответов. Тетрадь постепенно заполнялась, а главные вопросы оставались прежними.
Особенно мучило её несовпадение двух рассказов об одном и том же перекрёстке. Первые знакомые, подошедшие к ней после похорон, говорили о машине, которая двигалась слишком быстро. Позднее в официальных формулировках появилась возможность нарушения со стороны пешехода. Наталья понимала, что свидетели ошибаются, а впечатление о скорости на глаз ненадёжно. Ей было необходимо другое: чтобы каждую версию проверили, а не приняли ту, которую проще изложить на одной странице. Она перечеркнула в черновике слово «скрывают» и написала вместо него «прошу установить». Это была уступка не собственной уверенности, а точности.
Она выписала на отдельный лист всё, что следовало проверить: режим работы светофора, положение автомобиля после столкновения, следы торможения, показания людей, находившихся возле остановки. Вспомнила слова женщины из соседнего дома, утверждавшей, что переход был открыт для пешеходов. Та видела Егора ещё у бордюра, но удар — уже боковым зрением, когда от резкого звука повернула голову. Другой свидетель слышал визг и видел, как машина пронеслась мимо торгового павильона. Наталья не собиралась складывать из чужих впечатлений готовый приговор. Ей требовалось понять, почему в бумагах почти ничего не говорилось о том, на основании чего появилась версия о нарушении со стороны мужа.
Она несколько раз начинала составлять вопросы как обвинение, затем откладывала ручку и перечитывала написанное. То, что для неё было живым воспоминанием, для человека, впервые открывшего заявление, выглядело набором противоречащих друг другу сообщений. Наталья научилась указывать, откуда знает тот или иной факт. Если видела сама — писала об этом прямо. Если слышала от другого человека — называла источник, когда имела на это разрешение. Сначала такой порядок казался нестерпимо сухим, будто она предавала память семьи. Потом поняла: именно так у её слов появлялась возможность быть проверенными.
Сам перекрёсток она восстанавливала в уме во всех мелочах. Егор вышел с детьми ненадолго; дома их ждали обед и обычные дела. В том дне не было ничего, что могло бы предупредить о несчастье. Даже теперь Наталья замечала, что пытается вставить в воспоминание недостающую примету: задержавший его разговор, забытый телефон, внезапный дождь. Ничего подобного не было. И это раздражало сильнее чужих советов. Трагедия произошла посреди обычного воскресенья, не дав никому возможности подготовиться.
В районном отделе её приняли после долгого ожидания в коридоре. Молодой сотрудник внимательно выслушал просьбу, проверил данные и разъяснил, что не все материалы могут быть предоставлены немедленно. Он говорил ровно, без грубости, но постоянно поглядывал на часы, а Наталье казалось, что для него их разговор — одна из многих неприятных обязанностей. Она попросила зарегистрировать письменное обращение и выдать отметку о его приёме. После больницы, похорон и бесконечных сочувственных разговоров это было единственное, чему она научилась безоговорочно: не уходить с обещанием, если можно оставить бумагу.
В коридоре рядом с ней сидели люди с собственными папками. Пожилая пара спорила шёпотом о каком-то сроке, молодой мужчина несколько раз доставал из конверта одну и ту же справку. Наталья впервые заметила, что для учреждения её горе не является исключительным случаем: здесь все чего-то добивались и все знали цену ожиданию. Это не заставило её считать свои требования менее важными. Наоборот, она поняла, почему вопрос должен быть задан так, чтобы на него пришлось отвечать по существу, а не общими словами.
После приёма Наталья записала сказанное сотрудником почти дословно, пока детали ещё были свежи. Ей не хотелось приписать человеку обещание, которого он не давал. Выйдя на улицу, она остановилась возле киоска и некоторое время искала в сумке ключи. В этот момент неожиданно вспомнила, как Егор всегда звонил ей после любых поездок с мальчиками, даже если задерживался всего на десять минут. Телефон молчал, и она не могла отделаться от нелепого желания проверить, не пропущен ли звонок.
Возвращаясь домой, Наталья зашла к переходу. Здесь всё продолжалось как прежде: автомобили останавливались перед стоп-линией, школьники перебегали на мигающий сигнал, пожилой мужчина терпеливо ждал зелёного, хотя улица на несколько секунд опустела. Она простояла целый цикл, затем второй. Пешеходный сигнал включался после задержки, движение по соседней полосе завершалось не сразу. В этом не было ничего необычного для регулируемого перекрёстка, но Наталья впервые подумала, сколько отдельных секунд и решений заключено в привычном движении через дорогу. Ни один её подсчёт не мог восстановить тот день, зато помогал задавать вопросы точнее.
У перекрёстка она пробыла дольше, чем собиралась. За полчаса движение сменилось несколько раз: машин становилось то больше, то меньше; кто-то спешил на поворот, кто-то останавливался заранее. Наталья не пыталась повторить произошедшее и не подходила к проезжей части. Она смотрела на людей, которые ждали сигнала, и думала о том, как легко потом пересказать несколько секунд так, словно каждое движение было очевидным. Для Егора эти секунды закончились здесь. Для остальных участников движения это был короткий шум, после которого дорога постепенно вновь стала дорогой.
Возле остановки продавали сезонные яблоки. Женщина за складным столом помнила сам день аварии: помнила толпу, милицейскую машину и собственный испуг, но не могла уверенно сказать, кто на какой сигнал вышел. Наталья поблагодарила её и ничего не записала. Раньше ей показалось бы, что собеседница уклоняется от ответа. Теперь она понимала ценность честного «не видела» и старалась не заставлять людей дополнять память тем, чего в ней не осталось.
Вечером позвонила сестра Егора. Она принесла Наталье продукты и осторожно спросила, не стоит ли хотя бы ненадолго отложить бумаги. За этим вопросом не было желания заставить её забыть погибших: семья видела, как она худеет, почти не спит и каждую свободную минуту проводит с телефонной трубкой. Наталья объяснила, что не ищет виноватого любой ценой. Виновный должен быть установлен на основании фактов, а не потому, что чей-то отец занимает высокий кабинет. Сестра мужа ничего не возразила. Она лишь убрала с края стола чашку, чтобы не пролить чай на обращения, и осталась до позднего вечера.
Сестра Егора принесла не только продукты, но и запасные лампочки, которые давно собирался купить брат. Наталья обнаружила их на столе уже после ухода гостьи и неожиданно заплакала. Такие мелочи казались почти издевательством: большой, надёжный человек исчез, а в квартире по-прежнему перегорали лампы, приходили квитанции и требовалось покупать хлеб. Родственники помогали насколько могли, но никто не решался трогать вещи Егора. Наталья сама не знала, просить ли их об этом. Пока всё оставалось на местах, можно было хотя бы иногда пройти по квартире привычным маршрутом и не встретиться с окончательностью утраты.
Позднее она позвонила свекрови. Разговор был недолгим и неловким: обе старались не произносить лишнего. Мать Егора спросила, не нужно ли приехать на выходные, и Наталья впервые ответила, что лучше пока побыть одной. Она уже начала замечать в себе неприятную нетерпимость к заботе. Когда близкие советовали поесть, поспать или выйти на воздух, ей слышалось требование на время отложить единственное дело, которым она ещё могла помочь мужу и детям. Разумом Наталья понимала несправедливость такого чувства и от этого сердилась на себя ещё больше.
Ночью Наталья перечитала копию заявления. В её первой версии было много вопросов, заданных будто самой себе; во второй остались только сведения, которые можно проверить. Она не знала, поможет ли это делу. Но впервые с возвращения домой почувствовала, что хотя бы часть происходящего зависит от неё: не решение следователя и не показания водителя, а точность слов, которыми она будет добиваться ответа. Лист с вопросами она положила под стекло письменного стола, рядом с фотографией Егора, на которой он смеялся, придерживая рукой сползающую с плеча сумку. Фотография была сделана ещё до рождения детей.
Переписывая заявление, она возвращалась к одному и тому же предложению. Ей хотелось написать, что Егор никогда не нарушал правил перехода с детьми. Но это была характеристика человека, а не доказательство его действий в конкретную минуту. Наталья оставила её в письме как объяснение своей позиции, а рядом попросила сообщить, какими данными подтверждается противоположное предположение. Впервые после трагедии она почувствовала не облегчение, а ясность. Ей удалось отделить собственное знание о муже от того, что ещё предстояло установить.