Певица Золотинка – Аромат мести (страница 7)

Утром она отнесла заявление, получила отметку на копии и убрала её в папку. Рядом с домом дети возились в песочнице; один мальчик, приблизительно ровесник её сыновей, упорно пытался перевернуть ведёрко, не рассыпав песок. Наталья замедлила шаг, но не остановилась. До сих пор в самые тяжёлые минуты ей хотелось отвернуться от всего, что напоминало о малышах. Теперь же она решила не обвинять себя за эту слабость. Ей предстояло жить и выполнять самые простые обязанности, даже если пока она не понимала, ради чего.

Глава 7

Те, кто был рядом

Через несколько дней ей перезвонила женщина, с которой Наталья разговаривала возле магазина. Представилась Валентиной Петровной, уточнила, удобно ли говорить, и только потом сказала, что вспомнила ещё одну подробность. В день аварии она ждала автобуса, стояла лицом к переходу и видела, как Егор остановился перед проезжей частью. При нём была двойная коляска, поэтому мужчина держался немного дальше от края, чем остальные. Когда загорелся зелёный, впереди него прошли двое подростков; автомобиль появился спустя несколько мгновений. Валентина Петровна не могла уверенно определить скорость или сказать, сколько метров оставалось до машины. Однако в одном была убеждена: Егор не выбегал на дорогу внезапно.

Валентина Петровна долго не решалась снова вмешиваться в эту историю. После первого опроса она решила, что выполнила всё необходимое, и старалась не проходить мимо места столкновения. Но спустя несколько дней услышала, как у магазина обсуждали происшествие и уверенно повторяли, будто мужчина с коляской выбежал на запрещающий сигнал. Она остановилась, хотела возразить и поняла, что в памяти сохранились не все подробности. Тогда женщина дома записала то, что действительно видела, отдельно отметив моменты, в которых не была уверена. Ей было стыдно перед Натальей за прежнюю нерешительность, хотя сама Наталья не обвиняла её ни в чём.

Наталья слушала, не перебивая. Свидетельница рассказывала о месте, где стояла, о своём повороте головы, о промежутке между резким звуком и криками. Несколько раз она поправляла саму себя. Для Натальи эти запинки имели значение: человек не подгонял рассказ под ожидаемый ответ. К концу разговора у неё появился список уточнений, но задавать их она решила не по телефону. Легко было превратить воспоминание другого человека в ответ на собственную боль, и Наталья этого боялась.

Наталья попросила разрешения записать этот рассказ и уточнила, давала ли женщина показания. Оказалось, её опрашивали вскоре после происшествия, но разговор был коротким. Она волновалась, путалась в том, что видела сама и что услышала позднее от других, а затем уже никуда не обращалась. Наталья предложила вместе прийти в отдел и сообщить дополнительную информацию официально. Валентина Петровна не отказалась, хотя заметно испугалась самой мысли снова обсуждать увиденное. Они договорились встретиться у остановки в середине недели.

Она спросила, готова ли Валентина Петровна повторить всё официально, и предупредила, что это может потребовать времени и новых встреч. Женщина помолчала, затем согласилась. Наталья ощутила благодарность, но старалась не показать её слишком бурно, чтобы свидетельница не почувствовала обязанности непременно помочь. Обе понимали: от неё требуется лишь правда в пределах того, что она помнит.

После звонка Наталья аккуратно переписала сведения о времени и месте встречи. На кухне лежала раскрытая тетрадь, в которой рядом с датами появлялись короткие пометы: «уточнить», «проверить», «нет подтверждения». Она стала пользоваться этими словами и вне дома. Когда знакомая уверенно рассказывала о влиятельных родственниках Лизы, Наталья спрашивала, откуда это известно. Услышав очередное «все говорят», прекращала разговор. Сплетни давали облегчение на несколько минут, но потом оставляли после себя ещё большую пустоту.

В назначенный день свидетельница пришла с маленькой сумкой и сложенным листом бумаги. Дома она записала всё по порядку, чтобы не забыть, и теперь несколько раз проверяла написанное. Наталья сразу увидела, как нелегко далась ей эта решимость. Женщина не была знакома с Егором, не могла рассчитывать на выгоду и явно не желала вступать в чужой конфликт. Она просто не хотела, чтобы сказанное ею когда-то по памяти исказилось и превратилось в свидетельство против погибшего. По пути до здания отдела они почти не разговаривали.

Перед выходом Валентина Петровна несколько раз сверила написанное со своими записями. На листе было мало слов, и женщина смущалась, будто могла предложить слишком мало. Наталья сказала, что именно эти слова ей нужны. От долгих рассказов, в которых очевидец помнил всё до последней секунды, она уже научилась настораживаться: обычно настоящая память не была такой удобной. В здании отдела они пришли раньше времени и нашли место у окна, где меньше шумели проходящие люди.

Когда свидетельницу вызвали, Наталья вышла в дальний конец коридора. Она не хотела, чтобы присутствие родственницы погибших хоть как-то повлияло на ответы. Ожидание тянулось неровно: то ей казалось, что прошло несколько минут, то она замечала, что успела дважды обойти этаж. За дверью обычным рабочим голосом кто-то задавал вопросы. Наталья подумала, что именно таким голосом — спокойным, привычным — когда-нибудь должно быть произнесено и окончательное решение по делу.

Ожидание затянулось. Валентина Петровна нервно разглаживала лист на коленях, то складывала его, то расправляла. Когда их наконец пригласили, Наталья осталась в коридоре. Позже свидетельница вышла усталой, но заметно успокоившейся: её выслушали, задали уточняющие вопросы и внесли сведения в документ, который она прочла перед подписью. Содержание беседы Наталья узнала только в общих чертах и не пыталась выпытывать больше. Для неё было важно уже то, что теперь это не пересказ, переданный через третьи руки.

На улице Валентина Петровна сразу попросила не обсуждать подробности опроса. Она устала и боялась случайно сказать одно и то же разными словами, а затем услышать, что противоречит собственным показаниям. Наталья отвела её к остановке и поблагодарила. Они расстались без торжественных обещаний. Вечером свидетельница прислала короткое сообщение, что добралась до дома; Наталья сохранила его, хотя к делу оно никакого отношения не имело.

Уже после этой встречи Наталья впервые призналась себе, что ищет не одного человека, который чудом всё видел, а несколько независимых подтверждений. Ей хотелось, чтобы события встали на свои места и не нуждались в домыслах. Но чем аккуратнее она отделяла знания от предположений, тем заметнее становилось, как мало ещё установлено. Эта работа требовала терпения, которого у неё прежде никогда не было.

После встречи она позвонила родственнику Егора, который помогал разбираться с документами. Тот посоветовал не превращать поиск свидетелей в самостоятельное расследование с опросом каждого прохожего. Можно найти людей, которые действительно что-то помнят, но можно и непреднамеренно повлиять на их воспоминания, повторяя одну версию произошедшего. Наталья согласилась с ним не сразу. Ей хотелось действовать быстрее, чем двигались бумаги, и было мучительно трудно принять, что даже в стремлении добиться справедливости существуют границы.

Родственник Егора напомнил, что свидетели имеют право ошибаться и что спор о светофоре невозможно решить одной человеческой памятью. Наталья не обиделась. Она сама уже дошла до этого вывода, когда сравнила два рассказа и обнаружила, что люди по-разному воспринимают короткие промежутки времени. Ей требовалось понять, какие объективные сведения вообще сохранились. Документы, о которых она спрашивала, не всегда могли быть выданы ей немедленно, и она училась не трактовать каждый отказ как подтверждение злого умысла.

В выходной Наталья поехала к родителям Егора и впервые за долгое время осталась у них до вечера. Они ели на кухне, разбирали старые семейные снимки, говорили о его детстве. Свёкор рассказал, как Егор однажды в школе вернулся домой в чужой куртке и так смутился, что утром сам понёс её владельцу. Наталья улыбнулась, а затем заплакала. Это был один из немногих вечеров, когда память о муже не сводилась к последнему переходу и печатным строкам дела.

Вечером она снова оказалась одна. В комнате стояли две детские кроватки, и Наталья не решалась ни переставить их, ни открыть ящики с одеждой. Она вспомнила, как Егор смеялся над её привычкой записывать каждую мелочь, и впервые за многие недели позволила себе разложить возле фотографии не документы, а несколько детских вещей: маленькие носки, мягкую шапочку и погремушку с потёртой ручкой. Через минуту всё убрала обратно. В памяти становилось всё больше подробностей о последнем дне и всё меньше сил представлять, какими дети могли бы вырасти.

Детская комната по-прежнему оставалась почти нетронутой. Наталья иногда входила туда с какой-нибудь понятной целью — открыть окно, вытереть пыль, сложить чистые простыни, — но каждый раз задерживалась у кроваток дольше, чем требовалось. У двух мальчиков были разные привычки. Один засыпал быстро и просыпался от любого стука, второй долго прислушивался к звукам в квартире и успокаивался, только услышав шаги отца. Эти подробности были известны лишь нескольким близким людям. Они никак не относились к расследованию и потому особенно болезненно напоминали Наталье о том, чего нельзя восстановить ни одной экспертизой.