Петр Владимиров – Памяти Пушкина (страница 36)

То вопросительным крючком[318].

Но в особенности настроение Онегина сказалось в обстановке его кабинета, «кельи модной»[319], и в предпочтительном внимании, какое он уделял некоторым современным поэтам:

Хотя мы знаем, что Евгений Издавна чтенье разлюбил; Однако ж несколько творений Он из опалы исключил; Певца Гяура и Жуана, Да с ним еще два-три романа, В которых отразился век, И современный человек Изображен довольно верно С его безнравственной душой, Себялюбивой и сухой, Мечтанью преданной безмерно, С его озлобленным умом, Кипящим в действии пустом[320].

Друг Пушкина, князь П.А. Вяземский, назвал[321] нам один из этих непоименованных поэтов, любимых романов Онегина: именно роман «Адольф» того самого Бенжамена Констана, о котором любил рассуждать Евгений. Судя по словам Вяземского, «Адольф» нравился также Пушкину и приятели часто говорили меж собой «о превосходстве творения сего».

Приглядевшись повнимательнее к роману Бенжамена Констана, нельзя не заметить, что преимущественно к его герою подходит характеристика «современного человека», представленная в только что приведенной выдержке из романа Пушкина, а равно и герой последнего, Онегин, довольно близок к тому современному человеку[322], какого изобразил названный французский романист, т. е. к Адольфу. Онегин не сколок с Дон Жуана или какого-нибудь другого байроновского героя, например Чайльд Гарольда, с которыми ему общи лишь некоторые отдельные, лишь вскользь отмеченные нашим поэтом черты, например бурная юность, отданная страстям[323]. Он напоминает не менее существенными чертами и других западных героев тоски и скорби, а в особенности Адольфа, с которым у него наиболее сродства. Разумеем сходство не столько во внешней судьбе и, следовательно, во внешней истории, сколько в душевном складе, характере и идеях.

Онегин – не мещанин, как Saint-Preux и Вертер, а аристократ, как Рене и Адольф. По своему душевному складу, однако, Онегин ýже Вертера, которого Пушкин метко назвал «мучеником мятежным»[324] и который может быть признан личностью поэтическою, душою широкою, человеком гениальным, не могущим примениться ни к одному из требований общества. Хотя Онегин и скептик, как Вертер, и именуется «философом», но он не философ на немецкий лад, как Вертер, чужд лихорадочного пыла последнего и его экзальтации и не так отчетливо выражает любовь к природе, как Saint-Preux и Вертер. Онегин не проповедует так пламенно вражду к цивилизации, как Вертер и Алеко, и чужд риторизма Рене, не противополагая себя миру в антитезах. В то время как Вертер мечтает о природе и любви, а Рене также полон глубокого христианского чувства, порывов и мечты, Онегин как будто равнодушнее своих предшественников. Он не знает той глубокой печали, какая снедает душу Рене, не ведает и грандиозных помыслов о бессилии личностей и наций Рене, который безучастно окидывает взором все реальности жизни, как познавший бесконечное. Онегин не мечтатель-христианин и не мистик, как герой IIIатобриана. Он напоминает последнего лишь широтою образования, изяществом, непостоянством стремлений, или, лучше сказать, отсутствием глубоких и постоянных влечений, и тем, что не бежит надолго от людей, а остается среди них. Он ищет развлечения в уединении деревни, как Вертер, и в путешествиях, как Рене и Чайльд Гарольд, но к путешествиям прибегает и Адольф. Вообще же Адольф и Онегин тоскуют более или менее безучастно и сохраняют наиболее связи с образованным обществом, и Онегин в этом отношении отличается от Кавказского пленника и Алеко.

Повторяю, Адольф и Онегин – личности, наиболее приближающиеся к общему уровню, и авторы их обнаружили наименее склонности к идеализации их, хотя также выделяют их из окружающего их общества.

Значительное внутреннее родство Адольфа и Онегина проявляется в целом ряде общих им обоим воззрений, настроений и положений, которые мы и выделим из истории Адольфа, отметив параллели в романе об Онегине. Адольф – человек развитого ума, как и Онегин; он также «читал много, но всегда непоследовательно»[325]. Он рано (с 17 лет)[326] исполнился грусти и меланхолии[327], поддавшись смутным мечтаниям[328]. Он последовательно проникался «индифферентизмом» ко всем предметам, поочередно привлекавшим его любопытство. Он «чувствовал себя легко только одиноким»[329], прогуливался в одиночку. Адольф возымел «непреодолимое отвращение ко всем ходячим положениям и ко всем догматическим формулам[330]. Его «выводила из терпения крепкая, неповоротливо-тяжелая убежденность»; он «остерегался этих общих аксиом, не допускающих никакого ограничения, не дающих никакой уступки[331], и питал интерес к немногим людям, скучая с большинством»[332]. Но своим равнодушием и в других случаях шутками, в которых «ум, приведенный в движение, увлекал за всякие границы», Адольф «приобрел широкую репутацию легкомысленного, насмешливого и злого человека», причем его «горькие слова принимались как доказательства души, пропитанной ненавистью, шутки – как посягательство на все наиболее священное»[333]; тогда он оказался в числе тех, которые «замыкают в самих себе свое тайное разномыслие, замечают в большей части смешных сторон зачаток пороков, перестают смеяться, потому что презрение сменяет насмешку, а презрение – молчаливо». Адольф «был очень молчалив и казался печальным»[334]. В искусственном, отшлифованном обществе, окружавшем его, «возникло неопределенное беспокойство по поводу его характера. Не могли сослаться ни на один предосудительный поступок; не могли даже оспаривать некоторых из них, которые, казалось, свидетельствовали о великодушии и самоотвержения; но тем не менее объявили, что Адольф безнравственный и вероломный человек»[335]. Его характер называли «странным и диким», и его «сердце, чужое всем интересам общества»[336]^—[337], было «одиноко посреди людей и, однако ж, страдало от одиночества, на которое оно обречено». «Общество надоедало» Адольфу, «одиночество удручало»[338]. «В доме своего отца Адольф воспринял по отношению к женщинам довольно безнравственную систему», усвоил «теорию фатовства»[339] и уже в самом начале романа является пресыщенным. Полюбив Элленору, Адольф пребывал в бездеятельности[340]. Он казался «странным и несчастным». «Он предвидит зло, прежде чем сделает его», и «отступает с отчаянием, совершив его»; «он всегда кончал жестокостью, начав с самопожертвования, и, таким образом, не оставил после себя других следов, кроме своих проступков». Сердечная, «прелестная Элленора была достойна лучшей доли и более верного сердца». Она – «особа, подчиняющаяся своим чувствам, и душа ее, всегда деятельная, находит почти отдохновение в самопожертвовании»[341]. Она также весьма благочестива. Адольф, однако, желал свободы[342]. «Оттолкнув от себя существо, которое его любило, он не стал менее беспокойным, менее тревожным и недовольным; он не сделал никакого употребления из свободы, завоеванной им ценою стольких горестей и стольких слез; и, ставши вполне достойным порицания, он стал достойным также и жалости». «Адольф был наказан за свой характер своим же характером, не пошел ни по какой определенной дороге, не исполнил никакого полезного назначения, расточил свои способности, следуя только за своим капризом, без всякого другого побуждения, кроме раздражения[343]. Обстоятельства весьма ничтожные вещи, характер все… Изменяют положения, но переносят в каждое мучение, от которого надеялись освободиться[344]; и так как не исправляются, заняв другое место, то чувствуют только, что угрызения совести прибавились к сожалениям и ошибки к страданиям»[345]. Повесть об Адольфе предана гласности автором «как довольно правдивая история ничтожества человеческого сердца. Если в ней заключается поучительный урок, то он направляется по адресу к мужчинам: он доказывает, что этот ум, которым столь гордятся, не служит ни к тому, чтобы найти счастье, ни к тому, чтобы дать его; он доказывает, что характер, твердость, верность, доброта суть дары, о ниспослании которых надо молить небо».

Соответствия всем этим подробностям и выводам из романа об Адольфе, как видно отчасти из составленных нами примечаний, могут быть указаны и в истории Онегина. Но сверх того открываются еще некоторые интересные совпадения во внешней истории обоих романических героев. Так, и у Адольфа был своего рода Ленский, молодой человек, с которым он был довольно близок. «После долгих утешений, – рассказывает Адольф, – ему удалось заставить себя полюбить; и, как он ни скрывал ни своих неудач, ни своих мук, он счел себя обязанным сообщить мне о своих успехах: ничто не может сравниться с его восторгами и избытком его радости»[346]. Была у Адольфа и дуэль. Письмо Онегина к Татьяне напоминает некоторыми мыслями объяснение Адольфа с Элленорой[347] и т. п.

Конечно, указывая все эти сходства, мы не думаем утверждать решительные и сознательные заимствования Пушкиным из любимого им романа. Наш поэт, как истинно творческий гений, обработал вполне самостоятельно общий сюжет, встреченный им у Гёте, Шатобриана, Бенжамена Констана, Байрона и других западных писателей и открывавшийся ему и в русской жизни. Оттуда отличие в характере и воззрениях Онегина по сравнению с западными родичами его, и в частности с Адольфом[348], и самостоятельная попытка Пушкипа выяснить причину тоски «современного человека»[349], а также критическое отношение к последнему, более глубокое, чем у западных поэтов романтической меланхолии и тоски[350].