Петр Владимиров – Памяти Пушкина (страница 38)

…орудием избрал, Когда, вдали от суетного света, Природы он рисует идеал[377].

«Природы восторженный свидетель»[378], Пушкин, любивший в юности «шум и толпу»[379], и тогда уже по временам, следуя развившемуся в XVIII веке культу уединения и мечтательности и собственному влечению, находил удовольствие в деревенской жизни[380] и уединении[381]. И тогда уже он любил свой «дикий садик» с «прохладой лип и кленов шумным кровом», «зеленый скат холмов», «луга»: «они знакомы вдохновенью»[382]. Это вдохновение бывало иногда весьма серьезно.

Простой воспитанник природы,

Пушкин, как Руссо, считая свободу одним из «прав природы»[383], о котором взывает «природы голос нежный»[384], воспевал

Мечту прекрасную свободы И ею сладостно дышал[385].

Потому-то «друг человечества» уже на двадцатом году жизни не пробавлялся в деревне идиллией на манер XVIII века, а «мысль ужасная» там его «душу омрачает», и он в «Деревне»

…печально замечает Везде невежества губительный позор. Не видя слез, не внемля стона, На пагубу людей избранное судьбой, Здесь барство дикое, без чувства, без закона, Присвоило себе насильственной лозой И труд, и собственность, и время земледельца.

И т. п.

Таким образом, из наблюдения над деревенскою жизнью Пушкин, как и Уордсуорт, но независимо от него, вынес стремление к ниспровержению зла, удручавшего деревенский люд, и первый из наших поэтов[386], за двадцать с лишним лет до Шевченко, нарисовал смелою и энергичною кистью печальные картины крепостного права, вызывавшие «des bons sentiments» (добрые чувства (фр.). – Примеч. ред.), по выражению императора Александра I[387]. Пушкин желал бы «свободы просвещенному народу», при которой последний мог бы понимать и произведения самого поэта[388]. В труде для осуществления этих и подобных стремлений Пушкин усматривал свою высшую радость и оканчивал свою жизнь, направляясь своей мечтою, подобно Татьяне, в деревню. В одном из своих последних стихотворений он писал[389]:

На свете счастья нет[390], а есть покой и воля. Давно завидная мечтается мне доля, Давно, усталый раб, замыслил я побег В обитель дальнюю трудов и чистых нег[391].

Вспомним, что о подобном же покое где-нибудь вдали в Америке мечтал и Байрон. Заметим также, что лучшие произведения нашего поэта созданы в деревенском уединении Михайловского[392], Малинника[393], Болдина[394]. Там он наиболее вдохновлялся[395]. Та постоянно шумная светская жизнь, которую Пушкин должен был вести со времени женитьбы, была ему не по сердцу и тяготила его[396].

Пушкин желал бы окончить свой век согласно с идеями Руссо и, подобно последнему, оставался во всю свою жизнь поэтом индивидуальной свободы – даже тогда, когда отрекался от свободы политической на западноевропейский лад[397].

Вот сколькими нитями связаны воззрения и наклонности Пушкина с учением Руссо. Пушкин продолжал своими произведениями влияние знаменитого женевца на русскую литературу, столь сильное с екатерининского времени, и как бы подал руку в этом направлении Л.Н. Толстому[398].

Пушкин ввел при этом в должные рамки преувеличения и неестественности, допущенные Руссо, как и вообще не впадал в односторонность, не увлекаясь чрез меру теми или иными писателями и всему уделяя надлежащие границы.

Потому он избежал приторной сентиментальности и водянистости так или иначе примывавших к направлению Руссо излюбленных романов XVIII века и начала XIX, в которые вчитывался либо по искреннему увлечению, либо из исторического интереса, желая знать, чем восхищались его предки и современники.

Роман об Онегине знакомит нас с кругом этих романов, пленявших наших предков во времена Пушкина и перед тем.

Иностранному роману тогда принадлежало значение большее, чем ныне:

Любви нас не природа учит, А Сталь или Шатобриан. Мы алчем жизнь узнать заране И узнаем ее в романе[399].

В особенности в провинции для многих романы «заменяли все». Девицы того времени, как мы знаем уже из истории Татьяны, влюблялись «в обманы и Ричардсона и Руссо»[400]; воображение их занимали

Любовник Юлии Вольмар, Малек-Адель и де-Линар, И Вертер, мученик мятежный, И бесподобный Грандисон, Который нам наводить сон,

и героини «возлюбленных творцов, Кларисса, Юлия, Дельфина»[401]. Наш поэт так отметил отличие романов XVIII века от романов начала XIX:

Свой слог на важный лад настроя, Бывало, пламенный творец Являл нам своего героя Как совершенства образец…

и т. д.

А нынче все умы в тумане, Мораль на нас наводит сон, Порок любезен и в романе, И там уж торжествует он. Британской музы небылицы Тревожат сон отроковицы, И стал теперь ее кумир Или задумчивый Вампир, Или Мельмот, бродяга мрачный, Иль Вечный жид, или Корсар, Или таинственный Сбогар[402].

Нравились романы,

В которых отразился век И современный человек[403].

Но читался по временам

Нравоучительный роман, В котором автор знает боле Природу, чем Шатобриан[404],

или же

Ряд утомительных картин,