Петр Владимиров – Памяти Пушкина (страница 31)

Отчизны внемлем призыванья! Мы ждем с томленьем упованья Минуты вольности святой[230].

Поэт писал «Про себя»:

Великим быть желаю, Люблю России честь, Я много обещаю, Исполню ли – бог весть[231].

Проговариваясь уже ранее, что Бог создал для поэтов «уединенье и свободу»[232], «угоревший в чаду большого света»[233], «от суетных оков освобожденный» поэт теперь радостно приветствовал

…пустынный уголок, Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,

где он учился «в истине блаженство находить», «вопрошал оракулов веков» и так обращался к ним:

В уединенье величавом Слышнее ваш отрадный глас: Он гонит лени сон угрюмый, К трудам рождает жар во мне, И ваши творческие думы В душевной зреют глубине[234].

Теперь он любил «малый круг друзей», «лихих рыцарей любви, свободы и вина»,

Где ум кипит, где в мыслях волен он, Где спорят вслух, где чувствует сильнее[235].

По-прежнему любил он также

…вечерний пир,

Где веселье председатель, А свобода, мой кумир, За столом законодатель[236],

любил острые выходки во вкусе Клемана Маро[237]. По-прежнему Пушкин находил иногда, что

Все призрак, суета, Все дрянь и гадость; Стакан и красота — Вот жизни сладость. Любовь и вино Нам нужны равно. Без них человек Зевал бы вовек. К ним лень еще прибавлю…[238]

Но рядом со всем этим, «скучая жизнью, томимый суетою», поэт уже задавался вопросом:

К чему мне жить? Я не рожден для счастья, Я не рожден для дружбы, для забот[239],

и признавал, что от всех утех юности

Останется уныние одно[240].

И прежде он говорил: «Уж я не тот!» Теперь перемена в нем была сильнее прежней и многостороннее. Не одиночество в любви, а и другие причины[241] обусловливали то, что и ранее иногда «за чашей ликованья» поэта можно было найти

…объятого тоской, Задумчивым, с поникшей головой,

и он испытывал душевные страдания[242]. То было

Тоскующей души холодное волненье[243].

Поэт ошибался, когда говорил, что для него

Исчезли навсегда часы очарованья… Надежда в сердце умерла[244].

Но все же со времени перевода Пушкина на юг, с 1820 года, печаль свила надолго прочное гнездо в душе поэта, стала осмысленнее и шире по своим мотивам и начала еще более переходить из личной в мировую скорбь и тоску, вполне, однако, не став ею и в самый бурный период жизни Пушкина.

Первое из стихотворений, написанных Пушкиным на юге, элегия «Погасло дневное светило»[245], относящаяся к сентябрю 1820 года и вылившаяся из-под пера поэта уже при несомненном знакомстве с Байроновым Чайльд Гарольдом, выказывает некоторое внешнее родство настроения поэта, плывущего у берегов родины, с прощальною песнью – «Good Night» – Байронова героя мировой скорби[246], недалека от угрюмой холодности той песни: в «тоске» нашего поэта примешивается «волненье»; «воспоминаньем упоенного» «в очах родились слезы вновь», которых не ведает Чайльд Гарольд;

Душа кипит и замирает; Мечта знакомая… летает.

Душу нашего поэта наполняют воспоминания о прошлом: о «безумной любви», о «наперсницах порочных заблуждений»,

Которым без любви он жертвовал собой, Покоем, славою, свободой и душой,

об «изменницах младых, подругах тайных весны златые», о «питомцах наслаждений, минутной младости минутных друзьях». Все это знал и Чайльд Гарольд=Байрон; «потерянная младость» и его, как нашего поэта, «рано в бурях отцвела»; но напрасно по-прежнему Пушкин приписывает себе «сердце хладное»: он не порвал, как Чайльд Гарольд, с прошлым: пред ним живо, говорит он,

…все, чем я страдал, и все, что сердцу мило, Желаний и надежд томительный обман… …………………………………………………………… Искатель новых впечатлений, Я вас бежал, отечески края… …………………………………………. …Но прежних сердца ран, Глубоких ран любви ничто не излечило…