Петр Владимиров – Памяти Пушкина (страница 32)

Носитель этих неизлечимых ран, проливающий слезы, – прежний Пушкин, подобный Чайльд Гарольду лишь тем, что оставил «печальные брега туманной родины» своей, плыл на корабле «по грозной прихоти обманчивых морей» и будто бы не желал возвращаться домой, стремясь в

Земли полуденной волшебные края[247].

Наш «страдалец», полный «дум тяжелых» и «уныния»[248], не любит одиночества, не прочь

Наслушаться речей веселых,

«нежной красоты» и «юности живой», «девы розы», «оков»[249] которой «не стыдится», и говорит:

Смотрю на все ее движенья, Внимаю каждый звук речей, И миг единый разлученья Ужасен для души моей[250].

Свою скорбь и тоску, никогда не доходившие до полного бегства от людей, ненависти, пессимизма и безнадежности, Пушкин передал не только в лирике, но и в более или менее объективном изображении – в ряде поэм. В них наш поэт воспроизводил романтическую меланхолию с каждым разом все отчетливее, художественнее и ближе к действительности.

Герои разочарования, изображенные в поэмах Пушкина, – лишь отчасти литературные потомки Руссо и гётевского Вертера, шатобрианова Рене и других романических личностей Запада. В большей степени они – носители душевных страданий и дум нашего поэта и его сверстников.

Таков прежде всего «Кавказский пленник», герой первой из пушкинских поэм разочарования и скорби. В нашей поэзии это первый крупный представитель бегства на западный лад из цивилизованного общества, но вместе и в значительной степени самостоятельный образ. В нем отзывается прежде всего то же настроение, с каким нас ознакомили сейчас рассмотренные стихотворения Пушкина; в нем можно узнать, по признанию самого поэта,

Противоречие страстей, Мечты знакомые, знакомые страданья И тайный глас души

поэта, который

…погибал безвинный, безотрадный, И шепот клеветы внимал со всех сторон, …………………………………………………………… …рано скорбь узнал, постигнут был гоненьем; …жертва клеветы и мстительных невежд; Но, сердце укрепив свободой и терпеньем, …ждал беспечно лучших дней, И счастие… друзей …было сладким утешеньем[251].

Можно бы подыскать ко многим, важнейшим по выражению основной мысли, стихам «Кавказского пленника» соответственные места в предшествовавшей лирике Пушкина, между прочим уже лицейского периода[252], и из этого ясно, насколько скорбь, характеризующая Пленника, была выношена в душе его поэта. После того внешние сходства с произведениями иностранных литератур[253], какие можно открыть в некоторых подробностях повествования и обрисовки героя поэмы, не имеют первостепенного значения для уяснения ее генезиса. Внутренний генезис дан уже только что изложенною историею кризиса в душе Пушкина начиная с последнего года пребывания его в Лицее. «Кавказский пленник» – лишь образное выражение и закрепление, сведение воедино известных уже нам и ранее душевных переживаний самого поэта: его беззаботной и радостной молодости, затем бурной жизни, гонений, страданий и увядания сердца, измученного страстями, охлаждения души и сохранения ею, после всех этих крушений, еще стремления к свободе вдали от суетного света, на лоне природы и простой жизни. Многое из этого отличало и Байроновых героев, но Пушкин, как мы видели, пережил все это сам, и его Пленник носит отпечаток индивидуальных душевных состояний самого поэта. И вместе с тем Пленник – уже носитель мировой скорби, как она сложилась со времени Руссо, правда еще слишком юный и незрелый, как и сам поэт в то время. Уже

Людей и свет изведал он И знал неверной жизни цену… Наскучив жертвой быть привычной Давно презренной суеты… Отступник света, друг природы,

он лелеял еще «призрак священной свободы»:

Свобода! он одной тебя Еще искал в подлунном мире… С волненьем песни он внимал Одушевленный тобою; И с верой, пламенной мольбою Твой гордый идол обнимал[254].

Как Пушкин, думавший было, что

Беллона, музы и Венера — Вот, кажется, святая вера Дней наших всякого певца[255],

желал поступить в военную службу, так и его Пленник отправился на Кавказ в надежде достигнуть там истинной свободы, избежав

Давно презренной суеты, И неприязни двуязычной, И простодушной клеветы[256].

Очутившись в плену у горцев, «отступник света, друг природы»

Любил их жизни простоту, Гостеприимство, жажду брани, Движений вольных быстроту… …все тот же вид Непобедимый, непреклонный[257].

Во всем этом настроении было много юношеской неопытности, и эксцентричное искание истинной свободы не увенчалось успехом. Самый герой не облечен чарами особой привлекательности и вообще, по справедливому замечанию самого поэта[258], это – «первый неудачный опыт характера, с которым Пушкин насилу сладил». Поэт «в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, которой сделались отличительными чертами молодежи XIX века»[259], представить «молодого человека, потерявшего чувствительность сердца в несчастиях». Пленник выказывает «бездействие, равнодушие к дикой жестокости горцев и к прелестям кавказской девы»[260], но нельзя не признать, что мировой скорбник очерчен в нем еще бледно и неполно.

Причудливую форму, подобно как в Шиллеровых «Разбойниках», получило искание свободы также и в «Братьях-разбойниках» Пушкина. Поэт заканчивает эту поэму словами:

…В их сердце дремлет совесть: Она проснется в черный день[261].

Оказывается неудовлетворенным своею жизнью, чуя высшие начала, и герой «Бахчисарайского фонтана» (1822), «грозный хан» Гирей, «повелитель горделивый», к «строгому челу» которого присматривались со вниманием все подчиненные:

Благоговея, все читали Приметы гнева и печали На сумрачном его челе.

Эта «гордая душа» «скучает бранной славой»; «полон грусти ум Гирея»; последний не заглядывает и в роскошную «заветную обитель еще недавно милых жен». Гирей презрел чудные красы «звезды любви, красы гарема», грузинки Заремы,

И ночи хладные часы Проводит мрачный, одинокий, С тех пор, как польская княжна В его гарем заключена[262].