Петр Владимиров – Памяти Пушкина (страница 22)

По словам Мицкевича, у Пушкина был характер «trop impressionable et parfois léger, mais toujours franc, noble et capable d’épanchement» (слишком впечатлительный, а иногда легкомысленный, но всегда искренний, благородный и способный к сердечным излияниям (фр.). – Примеч. ред.); своими недостатками Пушкин был обязан воспитанию[60], своими достоинствами – самому себе. И это вполне верно. В натуре Пушкина наряду с его самомнением и буйным пылом страстей нельзя не отметить и целого ряда весьма благородных и симпатичннх моральных свойств, каковы: чисто русские прямота и искренность, отсутствие завистливости, полное участливое отношение к талантам других и готовность помогать их развитию, мужественность и стойкость в следовании эволюции своей мысли и убеждения, невзирая на то, что скажут хотя бы друзья, отсутствие стремления приобретать выгоды и дешевую популярность угодничаньем толпе и вообще стойкость натуры[61].

Но главное обстоятельство, говорящее в пользу личного характера Пушкина, – это то, что после первых лет бушевания пылкой крови в его жизни постепенно все более и более крепла сила тех «духовных основ жизни», о которых любит говорить В.С. Соловьев.

Жизнь Пушкина представляет не обычный только процесс, нередко замечаемый в лучших из даровитых и наделении их кипучими силами людей, у которых постепенно остывает кровь; и изменения происходили в Пушкине не только по принципу tempora mutantur et nos mutamur in illis (времена меняются, и мы меняемся с ними (лат.). – Примеч. ред.).

Дело не в том только, что годы юности поэта были в значительной степени истрачены

…в праздности, в неистовых пирах, В безумстве гибельной свободы, На играх Вакха и Киприды[62],

не в том, что от шалостей и проказ юности и пылкого темперамента[63], от состояния, когда не раз поэт «любил»

…пламенной душой C таким тяжелым напряженьем, С такою нужною, томительной тоской, С таким безумством и мученьем[64],

«страдалец чувственной любви»[65] перешел к прочным и сосредоточенным чувствам доброго семьянина и гражданина и проклинал

Измен печальные преданья, ……………………………………….. …коварные старанья Преступной юности своей, И встреч условных ожиданья В садах, в безмолвии ночей; …речей любовный шепот, И струн таинственный напев, И ласки легковерных дев, И слезы их, и поздний ропот…[66]

И не в том дело, что с годами он совсем отстал от воспевания подчас прекрасных женских ножек[67] и восходил все к высшим и высшим сюжетам и замыслам, к серьезным работам мысли и вдохновенья.

Нет ничего еще необычного и в том, что Пушкин пережил и «юность живую», и «юность унылую», и «чистые помышления»[68].

В творчестве жизни Пушкина важно было то, что он не физическим и душевным остыванием, а сознательною и упорною работою над собою восходил к нравственному самоусовершению и ценою значительных нравственных усилий и мук извне приобретал подобно Данте как нравственную зрелость, так и зрелость идей и широту созерцания. На самом Пушкине исполнилось то, что уже в пятнадцать лет он считал уделом поэтов:

Их жизнь – ряд горестей, гремяща слава – сон[69].

Пушкину пришлось вынести с довольно раннего времени своей жизни ряд тяжелых невзгод. Он пережил много горьких минут уже со времени перевода на юг[70] и стал еще серьезнее со времени возвращения на север, в село Михайловское. И не звучные только фразы то, что он писал в 1828 году, когда приближался к годам зрелости:

Благословен же будь отныне, Судьбою вверенный мне дар! Доселе в жизненной пустыне[71], Во мне питая сердца жар, Мне навлекал одно гоненье, Иль клевету, иль заточенье, И редко – хладную хвалу[72].

Конечно, во многом из этого был повинен и сам поэт, о чем свидетельствуют его собственные признания, относящиеся к тому же году, в стихотворении «Воспоминание»:

Когда для смертного умолкнет шумный день, И на немыя стогны града Полупрозрачная наляжет ночи тень И сон, дневных трудов награда, В то время для меня влачатся в тишине Часы томительного бденья: В бездействии ночном живей горят во мне Змеи сердечной угрызенья; Мечты кишат; в уме, подавленном тоской, Теснится тяжких дум избыток; Воспоминание безмолвно предо мной Свой длинный развивает свиток: И с отвращением читая жизнь мою, Я трепещу и проклинаю, И горько жалуюсь, и горько слезы лью, Но строк печальных не смываю. Я вижу в праздности, в неистовых пирах, В неволе, в бедности, в чужих степях Мои утраченные годы… И нет отрады мне – и тихо предо мной Встают два призрака младые… …и мстят мне оба, И оба говорят мне мертвым языком О тайнах вечности и гроба[73].

Так поэт выходил из заблуждений, бурь и испытаний жизни нравственно очищенным помыслами «о тайнах вечности и гроба». То не был старческий страх смерти: Пушкину было тогда 29 лет. В нем просто стал говорить сильнее прежнего никогда не глохший в нем голос нравственного сознания, употребляя выражение Л.Н. Толстого, «то свободное, духовное существо, которое одно истинно, одно могущественно, одно вечно»[74]. Правда, и в последние свои годы Пушкин не вполне отрешился от суеты жизни, например от условных понятий о чести, как то показывает его дуэль, и полного обеления ему быть не может[75]. Но все-таки какое огромное расстояние отделяет Пушкина последних лет (приблизительно с начала 30-х годов) от Пушкина в годы по выходе из Лицея до 1824 года. Поэт, любивший светское общество и шумные утехи[76], живший «иначе, как обыкновенно живут»[77], как бы не признававший семейных устоев[78], друг декабристов и вольнодумец, пародировавший церковные песни и обряды[79], сколь далек от Пушкина, признавшего, что «il n’est bonheur que dans les voies communes»[80] (счастье можно найти лишь на проторенных дорогах (фр.). – Примеч. ред.), полюбившего семейную жизнь, мечтавшего поселиться в деревне[81], расставшегося с отрицанием прежних лет и примирившегося искренно с русским самодержавием и императором Николаем без одобрения, впрочем, многих тогдашних порядков![82]

Столь значительно изменился Пушкин и изменил некоторые из своих первоначальных взглядов! И это произошло не только в силу того, что вообще человеческая мысль и чувство, живя, постоянно пребывают в движении. В душе поэта совершились более глубокие и мучительные, чем обыкновенно, переломы. Сколько надобно было перерабатывать себя, чтобы отречься от пылких порывов юных лет и дорогих стремлений молодости. Расставаясь с ними, поэт испытывал не только «тяжелое, смутное похмелье» после «безумных лет угасшего веселья»; рядом с тем и «печаль минувших дней», всегдашняя спутница веселья у Пушкина, была в душе его «чем старее, тем сильнее»[83]. То была печаль неустанного стремления к идеалу, который все отодвигался вдаль по мере того, как поэту казалось, что он был ближе и ближе к цели томлений. В Пушкине во всю его жизнь происходила работа в целях этого приближения. И уже 20-летним юношей он писал, что «унылой думой» «среди забав» он «часто омрачен», и на все «подъемлет взор угрюмый», и ему «не мил сладый жизни сон»:

На краткий миг блаженство нам дано: От юности, от нег и сладострастья Останется уныние одно[84].