Петр Владимиров – Памяти Пушкина (страница 24)
Основное направление поэзии в начале нашего века повсюду слагалось из более или менее смутного чувства неудовлетворенности настоящим, из стремления к чему-то необычайному и из не вполне ясных порываний вдаль и ввысь, потому что твердых и определенных начал, надежд и программ, какими одушевлялся XVIII век, не было.
Нападки Вольтера и авторов Энциклопедии на христианство в 1789-м и в особенности 1792 году подорвали было, казалось, все прошлое: церковь, государство и прежнее общество. Но исключительное сомнение – не в натуре человека. Начинавшемуся XIX веку оставалось решить вопрос: возможно ли для мысли восстановить прочные начала мысли и жизни, разрушенные сомнением и критикой предшествовавшего столетия? Одни продолжали верить в новые начала, возвещенные евангелием идейного и революционного освобождения. Другие, разочаровавшись в благах, какие сулила революция, пытались было порушить томительные вопросы возвратом к старым преданиям во всех сферах жизни. Отсюда отсутствие примирения и постоянная борьба в области мысли религиозной и философской, в общественной морали, в сфере искусства, в идеях политических, столкновение и самая пестрая смесь и хаос идей и чувствований, какие редко бывают в истории.
Началось возрождение веры в области религиозной: боролись с унаследованными от XVIII века полным отрицанием и скептицизмом Энциклопедии и вольтерьянства сентиментальные или эстетические аргументы защиты религии в духе деиста Руссо, полная и наивная вера, переходящая в мистику, в мир таинственного и сверхъестественного, и, наконец, христианско-практический спиритуализм. Целая группа людей усиливалась возвратить себе утраченную веру путем разума, ища душевного мира. Иным это совсем не удавалось, и они безнадежно останавливались перед порогом непознаваемого. Иные боролись между потребностью верить в доброе и попечительное мироправление и невозможностью представить его себе. Некоторые усиливались обосновать необходимость религиозной веры политическими доводами вроде того, что политические общества не могли бы ни установиться, ни держаться, ни существовать средствами чисто человеческими[97] либо опирали свою веру на основания социальные[98] или же эстетические[99]. Другие предпринимали построение нового спиритуализма на основаниях таинственных душевных явлений, которые находятся на рубеже наших интеллектуальных завоеваний. Были и такие, которые, отрешая религию от догматов, превращали ее в чисто моральное и светское учение.
Все эти люди, искавшие сознательной веры, представляли лишь меньшинство в обществе XIX века, большинство же пребывало в вере, не вдумываясь в нее. Наряду с ним видим меньшую группу людей, не верующих и не вдумывающихся в основание своего неверия. Есть толпа, глядящая на религию как на неизбежную условность. И наконец, особо стоят люди, верящие в неизвестное, зовущееся природой, или же превращающие Провидение в антипровидение.
Вообще религиозная мысль образованных людей XIX века нередко сливалась с философией как бы согласно с идеями Руссо[100] и в силу того характера, который приобретала последняя, становясь в первой половине XIX века учением об абсолютной идее.
В области философии не видим возвращения к более или менее отдаленному прошлому и обращения к авторитету прежних мыслителей[101]. Исключение составляло внимание к Канту. При этом философия первой половины XIX века выступила против грубого эмпиризма XVIII века и приобрела трансцендентальный характер. Взамен английского механического деизма и механического атеизма XVIII века немецкая философия XIX века выдвинула учение об имманентности, всеприсутствии Бога в природе и человеке. Французская философия первой половины нашего века была, подобно немецкой, реакцией крайнему материализму конца XVIII века, отождествившему дух и тело и объявившему человека машиной. Крайности прежнего материализма вызвали крайности реакции со стороны спиритуализма, как потом вновь[102] последний стал падать в мнении людей, не желавших становиться «жертвами неукротимой потребности в абсолютном», ищущей удовлетворения в спекулятивных (умозрительных) системах[103].
Как нередко отношение к религии и в нашем веке тесно вязалось с решением философских проблем спиритуализма и материализма, так пребывали в зависимости от того же решения и этические учения XIX столетия, состоя в то же время в связи с религиозными, а иногда и эстетическими воззрениями и научными построениями. Независимо от оптимизма и пессимизма и от веры в «добрую натуру» человека или же от утверждения о склонности ее ко злу, держались лишь получавшие дальнейшее развитие филантропические идеи XVIII века. Но при этом постоянно боролись христианское учение об эмоциях спиритуалистически чистого происхождения и о смирении в силу греховности и ничтожества человека, с одной стороны, а с другой – возвеличение прав и достоинств гениального «я», ведшее начало со времени гуманизма и воскресшее с новою силою в индивидуализме XVIII века (Руссо и его последователей) и в «культе героев» XIX века. Устанавливаемую этим культом великую «роль личностей в истории» подрывали все более и более приобретаемые наукой данные, в силу которых человек, привыкший в течение целого ряда веков усвоять себе привилегированное место в системе мироздания, должен был при том новом положении, какое назначает ему в этом мироздании новая наука, смотреть на себя как на бессильную жертву окружающих его жестоких сил и условий, как на ужасную марионетку их. Людям, верящим в медленное, но верное действо научного духа, оставалось ожидать, что этот научный дух приведет к установлению морального равновесия и внутренней дисциплины человека. В числе тех научных данных, которые сводят до минимума историческую роль личностей, видное значение имели наблюдения над исторической жизнию народов и понятия о народных особах, слагавшиеся с последней четверти прошлого века и получившие новый толчок к своему развитию со времени великих потрясений европейской государственности в начале настоящего столетия. Соответственно тому на место индивидуума в XVIII и XIX веках иные стали возводить на пьедестал народ. Отсюда двоякое течение в общественной морали, преобладание в ней либо индивидуализма, либо учения о долге в отношении к обществу.
Подобную же борьбу можно наблюдать и в эстетических учениях XIX века и притом в двух параллелях. В европейских литературах уже с конца прошлого столетия боролись космополитизм и народность, классицизм, с одной стороны, и сентиментальный и романтический культ народности – с другой, включая в последний и увлечение созданиями народного гения масс. Как народному духу усвояли все творчество в области права и государства, так стали говорить и о великом значении масс в создании языка и искусств. Идея о таком значении масс в народном творчестве, намеченная уже во второй половине XVIII века, стала для многих великим открытием и лозунгом XIX века. Новым проявлением того же народолюбия явилась тенденция навязывания поэзии непременно и преимущественно социальных задач. Противоставший ей, также романтический индивидуализм в эстетике привел к т. н. теории искусства для искусства, определенно выступающей у Гёте и затем у романтиков, в особенности французских[104].
Но ближайшая действительность шумно заявляла свои права, и в поэзию самих этих романтиков вторгался неодолимо реализм.
Наконец, и в сфере политической мысли XIX века постоянно предстоял выбор между космополитизмом и народностью, между грезами революции и социального переворота и вековыми началами и формами национальной самобытности, между общими принципами свободы и равенства, наиболее, казалось, осуществляемыми демократией, и сословным строем. Все это более или менее выражалось в борьбе общественности со старой государственностью. В политических организациях существуют двоякие интересы: 1) преимущественно обусловливаемые физическими потребностями общества или совокупности единичных личностей, и 2) порождаемые преимущественно духовною природою человека, другими словами: 1) общественные и 2) государственные. Полного равновесия обоих родов интересов, т. е. общественных и государственных, не бывает, и берут перевес обыкновенно либо те, либо другие. Французская революция опиралась своей теоретической основой на