Петр Успенский – Tertium Organum: ключ к загадкам мира, изд. 2-е (страница 20)

Мы слишком замкнулись в кругу своей психики. Мы не представляем себе другой и невольно думаем, что единственно возможный вид психики это такой, каким обладаем мы. Но это иллюзия, которая мешает нам понять жизнь. Если бы мы могли войти в психический мир животного, понять, как оно воспринимает, понимает и действует, мы увидели бы много необыкновенно интересного. Например, если бы мы могли представить себе, воссоздать мысленно логику животного, то это очень сильно помогло бы нам понять нашу собственную логику и законы нашего мышления. Прежде всего мы поняли бы условность и относительность наших собственных логических построений и вместе с тем условность всего нашего представления мира.

У животного должна быть очень своеобразная логика. Это, конечно, не будет логика в настоящем значении слова, потому что логика подразумевает существование логоса, то есть слова или понятия.

Наша обычная логика, которой мы живём, без которой «сапожник не сошьёт сапога», сводится к простой схеме, формулированной Аристотелем в тех сочинениях, которые были изданы его учениками под общим заглавием Organon, то есть «Орудие» ([инструмент] мысли). Эта схема заключается в следующем:

— А есть А

— А не есть не-А

— Всякая вещь есть или А, или не-А.

Яснее это можно изобразить так:

— Я есть Я

— Я не есть не-Я

— Всё, что есть на свете, должно быть или Я, или не-Я.

Логики, заключённой в этой схеме — логики Аристотеля, вполне достаточно для наблюдения. Но для опыта её недостаточно, потому что опыт идёт во времени, а в формулах Аристотеля время в расчёт не принимается. Это было замечено на самой заре установления нашего опытного знания; отмечено Роджером Бэконом и формулировано через несколько столетий его знаменитым однофамильцем лордом Фрэнсисом Бэконом в сочинении Novum Organum — «Новое орудие» (мысли). Вкратце формулировку Бэкона можно свести к следующему:

— То, что было А, будет А

— То, что было не-А, будет не-А

— Всякая вещь была и будет или А, или не-А.

На этих формулах, сознаваемых или не сознаваемых, построен весь наш научный опыт, и на них же, собственно, построено шитьё сапог, потому что если бы сапожник не был уверен, что купленная вчера кожа будет кожей завтра, то он бы, вероятно, не решился шить сапоги, а стал бы искать какой-нибудь более верной профессии.

Формулы логики, как Аристотеля, так и Бэкона, сами по себе выведены из наблюдения фактов, и ничего другого кроме содержания этих фактов в себе не заключают и заключать не могут. Это не есть законы мышления, а только законы внешнего мира, как он воспринимается нами, или законы нашего отношения к внешнему миру.

Если бы мы могли представить себе «логику» животного, то мы поняли бы его отношение к внешнему миру. Наша главная ошибка относительно душевного мира животных заключается в том, что мы приписываем им свою собственную логику. Мы думаем, что логика одна, что наша логика есть нечто абсолютное, существующее вне нас и помимо нас. Между тем это только законы отношения нашего специфического Я к внешнему миру или законы, которые находит во внешнем мире наше специфическое Я. Другое Я найдёт другие законы.

* * *

Логика животного будет отличаться от нашей прежде всего тем, что она не будет общей. Она будет существовать для каждого случая, для каждого представления отдельно. Общих свойств, классовых, родовых и видовых признаков категорий для животного существовать не будет. Каждый предмет будет сам по себе, и все его свойства будут его специфическими свойствами.

Этот дом и тот дом — это совершенно разные предметы для животного, потому что это — свой дом, а то — чужой. Мы, вообще говоря, узнаём предметы по признакам сходства, животное должно узнавать их по признакам различия. Всякий предмет оно помнит по тому его признаку, который имел для него наиболее эмоциональное значение. В таком виде — то есть с эмоциональными тонами, представления сохраняются в памяти животного. Легко видеть, что такие представления сохранять в памяти гораздо труднее, и поэтому память животного обременена больше нашей, хотя по количеству знаний и по количеству того, что сохраняется в памяти, оно стоит много ниже нас.

Мы, раз увидев предмет, относим его к известному классу, роду и виду, подводим его под то или другое понятие и связываем его в уме с каким-нибудь «словом», то есть алгебраическим знаком; потом с другим, определяющим и т. д.

Животное не имеет понятий, у него нет этой умственной алгебры, при помощи которой мы мыслим. Оно должно знать данный предмет и запомнить его со всеми его признаками и особенностями. Ни один забытый признак уже не вернётся. Тогда как для нас главные признаки подразумеваются в понятии, с которым мы связали этот предмет. И мы можем найти его в памяти по любому его признаку.

Из этого ясно, что память животного отягощена больше нашей, и что именно это есть главная причина, мешающая умственной эволюции животного. Его ум слишком занят. Ему некогда двигаться вперёд. Можно остановить умственное развитие ребёнка, заставляя его заучивать наизусть ряды слов и ряды цифр. В таком положении находится животное. Это и объясняет тот странный факт, что животное умнее в молодости.

У человека расцвет интеллектуальной силы приходится на зрелый возраст, очень часто даже на старость. У животного как раз наоборот. Оно восприимчиво только в молодости. К зрелому возрасту его развитие останавливается и к старости несомненно идёт назад.

Логика животного, если мы попытаемся выразить её в формулах, подобных формулам Аристотеля и Бэкона, будет такова. Формулу «А есть А» — животное поймёт; оно скажет: Я это Я и т. п. Но формулы «А не есть не-А» оно уже не поймёт; не-А — это уже понятие. Животное скажет так:

— Это есть это

— То есть то

— Это не то.

Или:

— Этот человек есть этот человек [(свой)]

— Тот человек есть тот человек [(чужой)]

— Этот человек не тот человек [(чужой — это не свой)].

Дальше мне ещё придётся вернуться к логике животных. Пока нужно было только установить, что психология животных очень своеобразна и коренным образом отличается от нашей. И она не только своеобразна, но и очень разнообразна.

Среди известных нам животных, даже среди домашних животных, психологические различия так велики, что ставят их на совершенно различные плоскости. Мы не замечаем этого и ставим всех в одну рубрику — «животные».

* * *

Гусь наступил лапой на арбузную корку, тянет её клювом и не может вытащить, а поднять лапу у него не хватает соображения. Это значит, что его психика настолько туманна, что он плохо знает своё собственное тело, плохо отличает его от других предметов[6]. Ни с собакой, ни с кошкой этого произойти не может. Своё тело они знают прекрасно. Но в отношениях к внешним предметам собака и кошка сильно различаются.

Я наблюдал собаку, «очень умного» сеттера. Когда у неё сбивался коврик, на котором она спала, и ей было неловко лежать, она понимала, что неудобство вне её, и что оно заключается в коврике, и именно в положении коврика; и она хватала его зубами и вертела, и возила туда и сюда, и при этом ворчала, и вздыхала, и стонала, пока кто-нибудь не приходил помочь ей. Но сама расправить коврик она никогда не могла.

У кошки не явилось бы даже подобного вопроса. Кошка хорошо знает своё тело, но всё вне себя она принимает как должное, как данное. Исправлять внешний мир, приспособлять его для своего удобства кошке никогда не приходит в голову. Может быть, потому, что она больше живёт в другом мире, в мире снов и фантазий, чем в этом. Поэтому, если бы что-нибудь было не так с её постелью, кошка сама вертелась бы сотни раз, пока не улеглась бы удобно; или пошла бы и легла в другом месте.

Обезьяна, конечно, легко разостлала бы себе коврик.

Вот четыре психологии совершенно различных. И это только один пример, таких примеров можно набрать сотни. А между тем для нас всё это одно — животное. Мы смешиваем вместе очень много различного, наши «деления» очень часто неправильны, и это мешает нам разобраться в самих себе.

При этом сказать, что указанные различия определяют «эволюционные ступени», что животные одного типа выше или ниже других, было бы совершенно неверно. Собака и обезьяна рассудком, способностью перенимать и (собака) привязчивостью к человеку как будто выше кошки, но кошка бесконечно выше их по интуиции, по эстетическому чувству, по самостоятельности и по силе воли. Собака и обезьяна проявляются целиком. Всё, что у них есть, то и видно. Но кошка не даром считается магическим и оккультным животным. В ней очень много скрытого, чего она сама не знает. Если говорить об эволюции, то гораздо правильнее сказать, что это — животные разных эволюций; так же, как, вероятно, не одна, а несколько эволюций [(эволюционных линий)] идут в человечестве.

Признание нескольких самостоятельных и (механически [т.е. формально]) равноценных эволюций, вырабатывающих совершенно различные свойства, вывело бы нас из лабиринта бесконечных противоречий в нашем понимании человека.

ГЛАВА IX

Мы установили огромную разницу, существующую между психикой человека и животного. Разница эта, несомненно, должна сильно влиять на восприятие животным внешнего мира. Но как и в чём? Это именно то, чего мы не знаем, и что мы должны постараться установить.