Петр Успенский – Tertium Organum: ключ к загадкам мира, изд. 2-е (страница 21)
Для этого мы должны ещё раз вернуться к нашему восприятию мира и рассмотреть детально, как мы воспринимаем мир, а затем посмотреть, как должно воспринимать мир животное со своей ограниченной психикой.
Прежде всего мы должны отметить, что по отношению к внешнему виду и форме мира восприятие у нас самое неправильное. Мы знаем, что мир состоит из тел, но мы видим и осязаем всегда только одни поверхности. Мы никогда не видим и не осязаем тела. Тело — это уже понятие, составленное из ряда представлений путём рассуждения и опыта. Для непосредственного ощущения существуют только одни поверхности. Ощущения тяжести, массы, объёма, которые мы мысленно связываем с «телом», на самом деле связаны для нас с ощущениями поверхностей. Мы только знаем, что это ощущение поверхностей идёт от тела, но самого тела мы никогда не ощущаем. Может быть, можно назвать «ощущением тела» сложное ощущение поверхностей, веса, массы, плотности, сопротивления и пр. Но мы должны мысленно связать все эти ощущения в одно и назвать это общее ощущение телом. Непосредственно мы ощущаем только поверхности и затем отдельно вес; сопротивление тела как такового, мы никогда не ощущаем.
Но мы знаем, что мир состоит не из поверхностей, знаем, что видим мир неправильно. Знаем, что никогда не видим мир как он есть даже не в философском смысле этого выражения, а в самом обыкновенном геометрическом. Мы никогда не видели куба, шара и т. п., а всегда только поверхности. Зная это, мы мысленно исправляем то, что видим. За поверхностями мыслим тело. Но мы никогда не можем даже представить себе тела. Не можем представить себе куба или шара не в перспективе, а сразу со всех сторон.
Ясно, что мир не существует в перспективе, однако, мы его иначе видеть не можем. Мы видим всё только в перспективе, то есть при восприятии искажаем мир нашим глазом. И мы знаем, что искажаем его. Знаем, что он не таков, каким мы его видим. И мысленно мы непрерывно поправляем то, что видит глаз. подставляем реальное содержание под те символы вещей, которые показывает нам наше зрение.
Наше зрение — сложная способность. Оно состоит из зрительных ощущений плюс память осязательных ощущений. Ребёнок старается ощупать всё, что видит — нос своей няньки, луну, «зайчика» на стене. Только постепенно он научается одним зрением различать близкое и далёкое. Но мы знаем, что и в зрелом возрасте мы очень легко подвергаемся оптическим иллюзиям.
Отдалённые предметы мы видим плоскими, то есть ещё более неправильно, потому что рельеф — это всё-таки символ, указывающий на какое-то свойство предметов. Человек на большом расстоянии рисуется нам силуэтом. Это происходит потому, что на большом расстоянии мы никогда ничего не осязаем и глаз не был приучен замечать различия поверхностей, на близком расстоянии ощущаемые кончиками пальцев[7].
Мы никогда не можем, хотя бы на очень небольшом пространстве, увидать часть внешнего мира так, как она есть, то есть так, как мы её знаем. Мы никогда не можем увидать письменный стол или шкаф сразу, со всех сторон и внутри. Наш глаз известным образом искажает внешний мир для того, чтобы мы, поглядев кругом, могли определить положение предметов относительно себя. Но посмотреть на мир не со своей точки мы никогда не можем. И никогда не можем увидать его правильно, неискажённым нашим зрением.
Рельеф и перспектива — это искажение предмета нашим глазом. Это оптическая иллюзия, обман зрения. Куб в перспективе — это условный знак трёхмерного куба. И всё, что мы видим, это только условное изображение того условно-реального трёхмерного мира, который изучает наша геометрия, а не самый этот мир. На основании того, что мы видим, мы должны догадываться, что это в действительности есть. Мы знаем, что то, что мы видим — неправильно, и мыслим мир не таким, каким видим. Если бы у нас не было сомнения в правильности нашего зрения, если бы мы знали, что мир такой и есть, каким мы его видим, то, очевидно, мы и мыслили бы мир так, как видим. На деле мы постоянно делаем к этому поправки.
Способность делать поправки к тому, что видит глаз, непременно требует обладания понятиями, так как поправки производятся путём рассуждения, невозможного без понятий. Не обладая способностью делать поправки к тому, что видит глаз, мы бы видели мир иным, то есть многое, что есть, мы видели бы неправильно, не видели бы многого, что есть, и видели бы очень многое, чего в действительности вовсе нет. Прежде всего мы видели бы огромное количество несуществующих движений. Всякое наше собственное движение для непосредственного [его] ощущения [будет] связано с движением всего кругом нас. Мы знаем, что это движение иллюзорно, но мы видим его как реальное. Предметы поворачиваются перед нами, бегут мимо нас, обгоняют друг друга. Дома, мимо которых мы тихо идём, медленно поворачиваются; если мы идём быстро, они тоже поворачиваются быстро; деревья неожиданно вырастают перед нами, бегут и исчезают.
Эта кажущаяся одушевленность предметов вместе со сновидениями давала и даёт главную пищу сказочной фантазии.
И «движения» предметов в этих случаях бывают очень сложными. Посмотрите, как странно ведёт себя полоска хлеба перед окном вагона, в котором вы едете. Она подбегает к самому окну, останавливается, медленно поворачивается кругом себя и бежит в сторону. Деревья в лесу бегут явно с разной скоростью, одно обгоняя другое. Целый пейзаж иллюзорного движения. А солнце, которое до сих пор на всех языках «восходит» и «заходит» — и «движение» которого некогда так страстно защищалось!
Всё это так представляется для нас. И хотя мы уже знаем, что эти движения иллюзорны, мы всё-таки видим их и порой обманываемся. Насколько больше иллюзий видели бы мы, если бы не могли разбираться умом в причинах, их производящих, и считали бы, что всё существует именно так, как мы видим?
«Я вижу, значит, это есть!»
Это утверждение — главный источник всех иллюзий. Правильно нужно говорить: «Я вижу, значит, этого нет!» Или по крайней мере: «Я вижу, значит, это не так!»
Но мы можем сказать последнее, а животное не может. Для него — что оно видит, то и есть. Оно должно верить тому, что видит.
Каким же для него является мир?
Мир для животного является рядом сложных движущихся поверхностей. Животное живёт в мире двух измерений, его вселенная имеет для него свойство и вид поверхности. И на этой поверхности для него идёт огромное количество всевозможных движений самого фантастического характера.
Почему для животного мир будет являться поверхностью?
Прежде всего потому, что он для нас является поверхностью.
Но мы знаем, что мир не поверхность, а животное этого знать не может. Оно принимает всё таким, каким оно ему кажется. Поправлять то, что говорит глаз, оно не может — или не может в такой мере, как мы.
Мы можем мерить по трём направлениям, свойство нашего ума позволяет нам это. Животное может мерить только по двум направлениям одновременно. Никогда не может мерить сразу по трём. Это
Поясню это точнее.
Представим себе, что мы измеряем куб. При измерении куба в трёх направлениях нужно, измеряя одно направление, два другие держать в уме, помнить. А в уме их можно держать только в виде понятий, то есть только связав с разными понятиями, наклеив на них разные ярлыки. Так, наклеив на два первые направления ярлычки длины и ширины, можно мерить вышину. Иначе невозможно. Как представления две первые меры куба совершенно тождественны и непременно сольются в уме в одно. Животное не обладает понятиями, не может на две первые меры куба наклеить ярлычки длины и ширины. Поэтому в тот момент, когда оно начнёт мерить вышину куба, две первые меры сольются в нечто одно. Животное, меряющее куб, обладая одними представлениями, без понятий, будет похоже на кошку, которую я раз наблюдал. Она растащила своих котят — их было штук пять или шесть — по разным комнатам и не могла собрать их вместе. Она хватала одного, приносила и клала рядом с другим. Потом бежала отыскивать третьего, приносила и клала его к двум первым, но сейчас же хватала первого и уносила его в другую комнату, клала там рядом с четвёртым, потом опять бежала сюда, хватала второго и тащила его куда-то к пятому и т. д., и т. д. Кошка билась со своими котятами целый час, искренно мучилась и ничего не могла сделать. Было ясно, что у неё не хватало понятий запомнить, сколько всего котят.
Объяснить себе отношение животного к измерению тела в высшей степени важно.
Всё дело в том, что животное видит одни поверхности. (Это мы можем сказать с полной уверенностью, потому что сами видим только поверхности.) Видя одни поверхности, животное может представлять себе только два измерения. Третье измерение, рядом с первыми двумя, оно должно бы было уже мыслить, то есть это измерение должно быть понятием. Но понятий у животного нет. Третье измерение является тоже как представление. Поэтому в момент его появления два первых представления неизбежно сливаются в одно. Различия между двумя измерениями животное видит. Различия между тремя оно видеть не может. Это различие нужно уже знать. А для того, чтобы знать, нужно обладать понятиями.