Петр Сойфер – Закон без лица (страница 9)

В тот вечер мистраль начал заходить снова, низко, с северо-запада. Леру слушал, как он трогает ставни. Ветер был старый знакомый. Как и весь этот город. Как и то, что в этом городе всегда кому-то не везёт первому.

Глава 12

Док №13

Они выехали на четвёртый день. Не утром — в три ночи. Чёрный седан стоял в том же дворе и так же носом к выезду; за прошедшие четыре дня в наклоне его кузова не сменилось ничего, и от этой неподвижности шёл холод более точный, чем от мистраля.

Тома высадил их в трёх кварталах. Леру и Мирей пошли пешком. Мирей шла ровно — плечо у неё ещё не сгибалось до конца, но она настояла, и Арно согласился. Под курткой у неё был жилет. У Леру тоже.

— Жюль выйдет в шесть, — сказала Мирей. — Я знаю его смену. Возьмём на парковке. Уговорим. Увезём.

— Если откажется.

— Тогда оставим карточку с телефоном и уйдём. Без давления.

Они стояли в тени пустующего ангара напротив Дока тринадцать. Сквозь широкую щель между листами железа было видно дверь, фонарь над ней, узкую полосу асфальта парковки и угол грузового контейнера, выкаченного за ночь к дальней стене. Мистраль шёл низко. Небо было ещё ночное, но восток начинал светлеть полосой в палец шириной.

Леру держал ладонь у грудины. Голос внутри стоял.

В пять пятьдесят семь дверь Дока тринадцать открылась. Мартен вышел, как и сказала Мирей. Прикурил. Сделал два шага в сторону парковки.

И тогда из-за угла второго ангара вышла фигура. Чёрная куртка. Чёрные перчатки на обеих руках. Лицо открытое, без маски, но в темноте плохо различимое. Шёл человек спокойно, не выдавая себя ни тем, что спешит, ни тем, что не спешит, — как идёт хозяин по двору, который ему знаком.

— Мирей, — сказал Леру тихо. — Это он.

Мирей уже шла. Леру за ней. Расстояние — пятьдесят метров, потом сорок. Они шли быстро, не бегом — бег слышно, шаг можно задавить ветром.

Фигура остановилась в трёх шагах от Мартена. Что-то сказала. Мартен повернулся, и его лицо в ту секунду изменилось мгновенно — старая тренированная реакция «свой». Свой. Мартен знал того, кто пришёл; знал, может быть, по имени. Это и было хуже всего: убивать его пришёл не чужак.

— Жюль! — крикнул Леру. — Назад!

Мартен поднял глаза. Узнал голос — тот старый голос, который слышал пять лет назад. И в эту самую секунду фигура подняла правую руку.

Выстрела почти не было — глушитель. Был щелчок и звук, с которым падает мешок, когда у мешка не хватает плотности, чтобы упасть тяжело. Мартен опустился сначала на колени, потом на бок. Леру побежал.

В его теле в эту секунду происходило сразу несколько вещей, и каждая из них шла отдельно, по своей оси. Руки знали — руки доставали оружие. Голос знал — голос кричал «Полиция! Бросить оружие!». Лицо — не знало. Лицо смотрело на убийцу и начинало становиться его лицом. Скулы тянулись вперёд, угол губ опускался, между бровей легла складка, которой у Леру не было.

Он стрелял.

Первый выстрел ушёл в плечо фигуре — в правое, рабочее. Второй — мимо, в стену ангара, и от стены пошла короткая пыль. Фигура пошатнулась, развернулась — и Леру в эту секунду увидел его лицо вблизи, на полсекунды, не больше. Узкое. Тонкие губы. Светлые брови. Лицо, которое он откуда-то знал, но вспомнить сейчас не мог.

И в эту секунду его собственное лицо стало лицом этого человека.

Справа от него — звук удара по жилету и короткий «ох» Мирей. Второй стрелок, которого они не видели, выстрелил из-за грузового контейнера. Пуля попала Мирей в плечо, в то же самое плечо, ещё не зажившее. Боль была видна по её рту, не по глазам: рот сжался резко, как от ожога. Она удержалась на колене и дала ответную короткую очередь — стреляла она хорошо, не спеша. Вторая пуля из-за контейнера ушла высоко, в железо ангара.

Леру стрелял дальше. Руки. Только руки. Лицо плыло, шло к лицу того, в кого он стрелял; кожа на скулах тянулась так, как будто её натягивали изнутри. Он не закрывал глаза. Он смотрел в свою цель и одновременно становился ею. Это было самое тяжёлое физическое усилие, которое он когда-либо помнил: не дать лицу подменить руки.

Фигура в чёрной куртке упала за машину, поднялась, держась за плечо, и неровно ушла в проход между ангарами. Второй стрелок отступал тоже, прикрывая её сзади. Леру не пошёл следом. Леру пошёл к Мартену.

Мартен лежал на боку. Лицо у него было удивлённое, не страдальческое. Глаза смотрели в сторону фонаря, как смотрят на освещённое окно соседнего дома. В груди — рана, точечная, в жилет вошло на глубину, которой никакой жилет не держит. Леру опустился на колени.

— Жюль. Жюль.

Мартен моргнул.

— Это вы.

— Я.

— Вас же…

— Я знаю.

Мартен попытался сказать ещё. Из угла рта пошла кровь, тонко, без давления. Леру держал его за затылок. Голова Мартена лежала у него на ладони так же, как в детстве лежала ладонь отца на его собственном затылке: тяжесть была знакомая, одинаковая.

Мартен сказал шёпотом:

— Я должен был. Раньше. Тогда. Простите.

— Жюль. Не сейчас.

— Передайте дочке.

— Что.

— Что я хотел.

Это было всё. Глаза остались открытыми, но смотрели уже не на фонарь, а никуда.

Леру долго сидел. Минута. Может, две. Голос внутри пропал. Лицо плыло свободно, без сопротивления. Он не знал, чьё.

Мирей подошла, упала на колено рядом. Рука у неё была прижата к плечу, на куртке темнело пятно, размером с ладонь.

— Адриан. Они отступают. Сейчас полиция. Нам нельзя здесь.

— Я знаю.

— Адриан.

— Я знаю.

Он закрыл Мартену глаза. Это было самое сложное движение за всё утро — пальцы плохо слушались, веки шли неровно. В голове крутилась одна фраза, она кружила и не уходила: «Я не вынес приговор. Я не составил акт. Я не сделал ни того, ни другого. Я опоздал».

Тома ждал в машине у запасной точки. Сирен ещё не было. Когда сели, мистраль резко усилился, будто кто-то открыл наверху клапан, и Леру почувствовал — физически, не метафорически — как ветер пытается стереть его лицо. Он прижал большой палец к ямке у горла. Держал.

Мирей в машине сама, левой рукой, открыла куртку, посмотрела на рану, оценила.

— Не сустав. Мякоть. Доедем.

— Сильно.

— Терпимо.

Тома вёл быстро, но не нервно. Он один раз посмотрел на Леру в зеркало — и сразу отвёл глаза. У Тома были хорошие, тренированные манеры: он не смотрел на чужое лицо, когда чужое лицо плыло.

В клинике Арно встретил их у двери. Не задавал вопросов. Отвёл Мирей в комнату, обработал рану — пуля прошла мягкие ткани, не задев сустава, как Мирей и сказала. Леру сидел в кухне. Перед ним стояла чашка. Он не мог поднять руку.

Арно подошёл, сел напротив.

— Жюль Мартен.

— Мёртв.

— Стрелявший.

— Ранен. Ушёл. Был второй, из-за контейнера. Тоже ушёл.

— Мирей.

— То же плечо.

— Вы.

Леру долго не отвечал.

— Я не убил его, доктор. Я не выстрелил в голову. Я выстрелил в плечо. Руки выстрелили в плечо. Лицо хотело стрелять в голову. Лицо хотело стать им. Я еле удержал.

Арно положил ладонь на стол. Не на руку Леру — на стол. Это был его всегдашний жест, и сейчас Леру был ему за этот жест благодарен.