Петр Сойфер – Закон без лица (страница 11)

— Если я уйду, я погибну быстрее, чем вернусь к работе. Меня найдёт человек в чёрной куртке. Меня сломает SASI-7, потому что без вас я не научусь его держать. Вы это знаете.

— Знаю.

— Поэтому я остаюсь. Но я остаюсь не потому, что я простил. Я остаюсь, потому что у меня нет другого хода. Это я хочу, чтобы вы услышали правильно.

Арно кивнул. На лице у него не сдвинулось ничего, но в углах рта что-то сжалось. Леру видел, как выходит долгий выдох — так выдыхает человек, который двадцать лет держал в груди один воздух, не меняя.

— Я понимаю, — сказал Арно.

— Дальше. Я хочу, чтобы фонд знал: вы вышли. С сегодняшнего дня клиника живёт без денег Сен-Лазар. Я не буду работать на здании, оплаченном тем, кто меня убил.

— Это значит, у нас есть три месяца. Через три месяца клиника без меня закроется. Я планировал шесть.

— Три. Мы выйдем за три.

— Это рискованно для восстановления.

— Это не рискованно. Это необходимо.

Арно долго смотрел в стол. Сосуды на тыльной стороне его ладоней проступали отчётливее. Леру впервые за всё их знакомство увидел, что Арно — стар. Не «опытен», не «врач», не «директор клиники». Стар, как человек, который всю жизнь нёс что-то и сегодня в первый раз почувствовал вес.

— Хорошо.

— И ещё, — Леру посмотрел ему в глаза. — Когда мы выйдем, вы дадите показания. Не я. Вы. О препарате. О фонде. Об именах в фонде. Открыто, в суд, в комитет. С риском для себя.

— Я готов.

— Не «готов». Сделаете.

— Сделаю.

Леру встал. Сел снова. Положил ладони на стол так же ровно, как Арно полчаса назад.

— Доктор.

— Да.

— Это самое сложное, что я делал за двадцать два года службы.

— Я знаю.

— Простить вас.

— Я не просил прощения.

— Я знаю. Я не прощаю. Я работаю. С вами. Дальше.

Арно кивнул. Только кивнул — но это был кивок, у которого внутри была уже другая клиника. Не та, которая шла шесть лет на деньги Сен-Лазар. Не та, которая отпустила Леру на операцию слишком рано. Какая-то другая, ещё не построенная.

В тот день они сидели до вечера. Не разговаривали много. Арно достал список: семь фондов Сен-Лазар, имена в каждом, перекрёстные платежи, маршруты денег. Леру пометил три имени, которых не знал. Записал. Положил рядом с папкой Бельфора. Между двумя папками оставил пустое место — там жил он. ALPHA-L. Между «не вынесу приговор» и «не использую человека как рычаг» теперь стояло ещё одно правило, написанное вслух: «Я работаю с теми, кого не прощаю».

На карточке, добавленной в этот вечер, он написал короче:

«Я не прощаю человека, который мне нужен. Я с ним работаю. Это разные вещи».

Положил отдельно. Это была карточка про Арно. Он знал, что эту карточку он теперь будет применять много раз — в работе, в городе, в любом следующем кризисе. Эта карточка была драматическая перестройка романа его собственной жизни: до неё он умел либо прощать, либо не работать. Теперь он умел третье.

Мистраль не вернулся. Море лежало плоское. Леру слышал, как Мирей в соседней комнате коротко говорит по телефону. Жизнь в этой клинике начала, наконец, иметь не только режим, но и время. Сен-Лазар стало именем, которое теперь у них в комнате стояло открыто, как стоит лампа на столе — без чехла, видно всем.

Глава 14

Без обезболивания

Они говорили о Жюле каждое утро. Десять минут. По часам.

— Это работа на горе, — сказал Арно. — Если её не делать, горе сделает работу на вас.

В первый день Леру не мог говорить. Он сидел напротив Арно в кухне, держал чашку, и в нём был Жюль — не как воспоминание, а как давление. Голова Жюля у него на ладони. Пятно крови на цементе, бледное на свету, тёмное в тени. Запах глушителя — тонкий, химический. Всё это стояло рядом, как присутствие, не как сцена.

Арно молчал. Он не вёл — он держал тишину. Через семь минут Леру сказал:

— Я хотел его спасти и не спас.

Через минуту:

— Я хотел его не использовать и использовал.

Через две минуты:

— Я знал, что мы идём в риск, и пошёл, потому что не было другого хода.

— Это правда?

— Это был единственный ход, который у нас был на тот момент. У нас не было другого хода в среду в шесть часов утра.

— Тогда — не «использовали». Тогда — пошли. Использует тот, у кого есть выбор. У вас выбора не было.

— Почему мне это всё равно так больно.

— Потому что вам нужно, чтобы было больно. Если перестанет быть больно, вы потеряете один из своих домов.

Леру кивнул. Он не возражал, но и не утешался. У боли была теперь форма, у формы — границы; за этими границами шла другая жизнь, которая, если он будет работать, рано или поздно начнётся.

На второй день он рассказал, как закрывал Мартену глаза. Что пальцы не слушались. Что чувствовал движение век под ладонью. Что в эту секунду подумал об отце.

— Об отце как.

— Что отец однажды закрыл глаза двоюродному брату в Ла-Сиота, тому самому, который утонул в восемьдесят втором. Я был с ним. Мне было десять. Отец взял мою ладонь, положил поверх своей и закрыл моему дядьке глаза моей ладонью. Сказал: «Не отворачивайся. Это работа».

— Тогда вы это знали.

— Тогда я это умел.

— Сейчас вы это вспомнили.

— Сейчас я подумал: жалко, что отец этого не видит. Не потому, что я бы хотел показать. Потому, что мне нужен свидетель. Свидетель работы.

— Я свидетель сейчас.

Леру долго смотрел на Арно. Не отвечал. Потом наклонил голову — не «спасибо», а признание факта. Свидетель был.

На третий день Арно положил перед ним лист бумаги. Лист был серого тона, слегка волокнистый, такой, на каком пишут только то, что собираются хранить.

— Что это.

— Письмо.

— Кому.

— Это будет письмо дочери Жюля Мартена. Зовут её Лиля. Двадцать четыре года. Живёт в Авиньоне. Работает в архиве департамента.

— Арно. Я не буду это писать.

— Будете.

— Сейчас нет. Я не имею права писать ей.

— Имеете. Вы не имеете права отправлять. Это разные права.