Петр Сойфер – Воспитание потомства (страница 4)

Теория привязанности Боулби, созданная под прямым влиянием Лоренца, стала одной из самых влиятельных концепций в психологии XX века. Мэри Эйнсворт, ученица Боулби, разработала методологию изучения типов привязанности — «ситуацию незнакомца» — и показала, что паттерн привязанности, сложившийся в первый год жизни, предсказывает поведение человека в близких отношениях десятилетия спустя. Мы подробнее рассмотрим это в Главе 9. Здесь же важно зафиксировать: Боулби стоит на плечах Лоренца.

Сенситивные периоды у человека: язык, социальные навыки, эмоциональная регуляция

Человеческий мозг — не один сенситивный период, а серия перекрывающихся окон для разных функций. Нейробиолог Чарльз Нельсон и его коллеги, изучавшие детей из румынских сиротских учреждений в 1990-е годы, получили, пожалуй, наиболее документированные данные о последствиях депривации в сенситивные периоды у человека.

Дети, проведшие первые годы жизни в условиях социальной депривации, демонстрировали специфические нарушения: задержку речевого развития, нарушения привязанности, трудности с эмоциональной регуляцией, когнитивные дефициты. Что особенно важно — степень нарушений коррелировала не только с тяжестью депривации, но и с возрастом, в котором ребёнок был помещён в нормальную семью. Дети, усыновлённые до двух лет, восстанавливались значительно лучше, чем усыновлённые позже. Окно было важнее условий.

Язык — наиболее изученный пример сенситивного периода у человека. Дети осваивают родной язык без усилий и без обучения — если слышат его в первые годы жизни. Фонологическая система «настраивается» на звуки родного языка примерно к шести месяцам: маленький японец ещё различает звуки l и r, а годовалый уже нет. Грамматика усваивается без эксплицитных правил — просто через погружение. После пубертата овладение языком требует сознательных усилий и никогда не достигает той же лёгкости и той же нейронной эффективности.

Случаи «детей-маугли» — детей, выросших в изоляции от языка, — трагически подтверждают это. Джини, девочка из Калифорнии, обнаруженная в 1970 году после тринадцати лет заточения и полного лишения языковой среды, смогла освоить лексику, но так и не овладела грамматикой. Критическое окно было закрыто навсегда.

Эмоциональная регуляция имеет собственные сенситивные периоды, менее изученные, но не менее важные. Исследования Мартина Тейхера и его группы показали, что жестокое обращение в детстве оставляет измеримые структурные следы в мозге: уменьшение объёма гиппокампа, изменения в миндалине, нарушение связей между лимбической системой и префронтальной корой. Это не психологические «шрамы» в метафорическом смысле — это буквальные нейроанатомические изменения, влияющие на обработку стресса на всю жизнь.

Кафка, выросший под давлением доминирующего отца, который никогда прямо не бил его, но систематически унижал и отвергал, описал последствия этого опыта в «Письме к отцу» с такой точностью, что этот документ сегодня мог бы служить клиническим описанием последствий эмоционального пренебрежения в сенситивный период. «Я утратил уверенность в себе, зато приобрёл безграничное чувство вины» — в этой фразе Кафки, написанной в 1919 году, зафиксирован результат воспитания, которое попало в окно максимальной нейропластичности и оставило в нём свой след навсегда.

Импринтинг и культура: что передаётся через запечатление

Было бы упрощением сводить импринтинг только к привязанности и языку. Лоренц сам указывал на более широкое явление: в сенситивные периоды формируются не только конкретные связи, но и общие шаблоны восприятия мира — то, что он называл «моделью компаньона» (Kumpan). Детёныш, выросший в определённой среде, воспринимает эту среду как норму — эмоционально, а не только когнитивно.

Это означает, что через механизм сенситивных периодов передаётся культура в самом широком смысле: что считается опасным и что — безопасным, как выглядит «нормальная» близость, каков допустимый уровень громкости или физического контакта, как устроена иерархия. Всё это не выбирается сознательно — оно запечатлевается в период, когда мозг максимально открыт для получения именно такой информации.

Толстой в «Анне Карениной» показывает, как по-разному Анна и Долли относятся к материнству — и как эти различия восходят к тому, что каждая из них усвоила в собственном детстве о том, что значит быть матерью. Долли воспроизводит паттерн самопожертвования. Анна — паттерн отстранённости, замешанной на вине. Обе действуют не по сознательному выбору, а по запечатлённой программе.

Именно здесь лоренцовский импринтинг и боулбиевская привязанность смыкаются с темой этой книги: воспитание перенастраивает мозг не только через то, чему учит явно — через слова, правила, наказания. Оно перенастраивает его через сам факт присутствия или отсутствия, безопасности или угрозы, отклика или безразличия — в те периоды, когда мозг наиболее пластичен и наиболее открыт для записи.

Наследие Лоренца: что осталось и что пересмотрено

Научное наследие Лоренца неоднозначно. Его концепция импринтинга выдержала проверку временем и легла в основу современной нейробиологии развития. Его этологический подход — изучение поведения в естественных условиях, поиск биологических функций поведенческих паттернов — стал методологическим стандартом.

Но Лоренц был сыном своего времени, и часть его идей устарела или оказалась ошибочной. Его представления о человеческой агрессии как инстинкте, накапливающемся подобно гидравлическому давлению, современная нейронаука не подтверждает. Его политические взгляды периода нацистской Германии — он был членом нацистской партии и публиковал работы с расистским содержанием — остаются тяжёлой страницей в его биографии, которую невозможно игнорировать.

Что остаётся бесспорным: открытие механизма импринтинга и критических периодов — одно из важнейших научных достижений XX века. Оно изменило понимание того, как формируется живое существо: не только через гены, не только через сознательный опыт, но через специфические временные окна, в которых среда буквально программирует нервную систему. Это открытие дало науке о воспитании её фундаментальный вопрос: что попадает в эти окна?

Тезис: Импринтинг — первая научно доказанная модель «программирования» потомства через среду: мост между генетикой и обучением. Сенситивные периоды — это не метафора уязвимости детства, а конкретные нейробиологические окна, в которые среда записывает информацию, формирующую архитектуру мозга на всю жизнь. Воспитание, попавшее в эти окна, не просто «влияет» на ребёнка — оно становится частью его нервной системы.

ГЛАВА 3. ЯАК ПАНКСЕПП И АФФЕКТИВНАЯ НЕЙРОНАУКА: СИСТЕМЫ

CARE

,

PLAY

,

PANIC

/

SADNESS

В романе Достоевского «Братья Карамазовы» есть сцена, которую невозможно читать без внутреннего содрогания. Маленький Илюшечка умирает, и его отец — капитан Снегирёв, человек унижённый и сломленный — воет над телом сына с такой животной, нечленораздельной болью, что читатель понимает: это уже не психология в обычном смысле слова. Это что-то более древнее. Что-то, что было до языка, до культуры, до всего человеческого — и что одновременно является самым человеческим из всего, что существует.

Яак Панксепп назвал бы это активацией системы PANIC/SADNESS — нейронного контура сепарационного дистресса, общего у всех млекопитающих. Крыса, лишившаяся крысят, и капитан Снегирёв, потерявший сына, переживают биологически родственное состояние: одни и те же древние подкорковые структуры, один и тот же нейрохимический каскад, одна и та же эволюционная функция — сигнализировать об утрате связи, которая была необходима для выживания.

Это открытие — что эмоции не являются исключительно человеческой привилегией, что они имеют конкретные нейроанатомические субстраты, общие у всех млекопитающих, — стало главным вкладом Яака Панксеппа в науку. И оно полностью переворачивает традиционный взгляд на воспитание: если ребёнок приходит в мир с набором встроенных аффективных систем, педагогика вслепую — то есть без понимания этих систем — рискует либо подавить то, что нельзя подавлять, либо игнорировать то, что требует ответа.

Кто такой Яак Панксепп

Яак Панксепп родился в 1943 году в Эстонии, пережил эвакуацию военных лет, эмигрировал в США и стал одним из наиболее оригинальных нейробиологов второй половины XX века. Его основная книга «Аффективная нейронаука» вышла в 1998 году и была встречена научным сообществом неоднозначно: слишком радикальной казалась идея о том, что у животных есть субъективные эмоциональные состояния, а не просто поведенческие реакции.

Панксепп был неудобным учёным. Он настаивал на том, что нейробиология не может понять человеческий мозг, игнорируя аффективную жизнь животных — не как метафору, а как буквальную реальность. Он использовал заглавные буквы для обозначения первичных эмоциональных систем — SEEKING, RAGE, FEAR, LUST, CARE, PANIC/SADNESS, PLAY — намеренно подчёркивая их статус как биологических сущностей, а не культурных конструктов. Он изучал «смех» крыс — ультразвуковые 50-кГц вокализации, которые крысы издают во время игры, — и утверждал, что это эволюционный предшественник человеческого смеха. Многие коллеги крутили пальцем у виска. Сегодня его правота в основных пунктах подтверждена.