Петр Сойфер – Воспитание потомства (страница 3)
ГЛАВА 2. КОНРАД ЛОРЕНЦ И ОТКРЫТИЕ ИМПРИНТИНГА: КРИТИЧЕСКИЕ ПЕРИОДЫ ФОРМИРОВАНИЯ ПРИВЯЗАННОСТИ
Есть сцена в романе Кафки «Америка», которую легко пропустить. Молодой Карл Россман, только что прибывший в Нью-Йорк, встречает дядю, которого никогда не видел, — и немедленно, почти инстинктивно, прилепляется к нему. Не потому что дядя хорош или добр. Просто — первый взрослый, протянувший руку в чужом и огромном мире. Когда дядя впоследствии отвергает Карла, тот оказывается полностью дезориентирован: не просто обижен, а буквально потерян. Кафка описал здесь нечто, для чего наука нашла название лишь спустя десятилетия: импринтинг — запечатление первого доступного объекта как точки отсчёта всей дальнейшей жизни.
Конрад Лоренц не читал Кафку с этой целью. Но в 1930-е годы, наблюдая за серыми гусями в своём поместье в Альтенберге, он обнаружил механизм, который Кафка угадал художественной интуицией: существуют временные окна в развитии, когда определённые связи и реакции формируются быстро, глубоко и практически необратимо. То, что попадает в это окно, остаётся навсегда. То, что не попадает, уже не войдёт никогда — или войдёт с огромным трудом.
Биография и научный путь: от гусей к Нобелевской премии
Конрад Захариас Лоренц родился в 1903 году в Вене, в семье известного хирурга-ортопеда. С детства он был окружён животными — птицами, рыбами, насекомыми. Отец хотел видеть его врачом, и Лоренц действительно получил медицинское образование, а затем и докторат по зоологии. Но настоящей его страстью всегда оставалось наблюдение за животными — не в лаборатории, а в их естественной среде или в условиях, максимально к ней приближенных.
В Альтенберге, на семейной вилле над Дунаем, Лоренц содержал целый зверинец: галки, гуси, утки, собаки, кошки, обезьяны. Его жена Гретль вспоминала, что в доме всегда было не вполне понятно, кто хозяин, а кто гость. Именно здесь, среди гусей, Лоренц сделал наблюдение, которое изменило биологию.
Он заметил, что птенцы серого гуся, вылупившиеся в инкубаторе без матери, начинали следовать за первым движущимся объектом, который они видели после вылупления. Обычно это была их мать. Но если первым объектом оказывался сам Лоренц — они следовали за ним. С той же преданностью, с той же тревогой при разлучении, с тем же успокоением при воссоединении. Гусята не делали различия между видами — они запечатлевали первый доступный объект как «мать».
Лоренц назвал этот механизм Prägung — запечатление, вошедшее в международный научный язык как imprinting. Его работы 1930–1940-х годов заложили основу этологии — науки о поведении животных в естественных условиях. В 1973 году вместе с Николасом Тинбергеном и Карлом фон Фришем он получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине — первую в истории, присуждённую за исследования поведения.
Импринтинг как механизм: эксперименты с серыми гусями
Классический эксперимент Лоренца прост в описании и поразителен по результату. Яйца серых гусей делились на две группы: одна высиживалась матерью-гусыней, другая — в инкубаторе. Птенцы первой группы немедленно начинали следовать за матерью. Птенцы второй группы, первым движущимся объектом для которых был Лоренц, начинали следовать за ним — и не проявляли никакого интереса к гусыне, даже оказавшись рядом с ней.
Что делало этот механизм особенно интригующим — его необратимость. Импринтированные на человека гусята не «переучивались» при контакте с гусыней. Они оставались привязаны к человеку. Когда Лоренц уходил, они волновались. Когда возвращался — успокаивались. Поведение было неотличимо от того, каким оно было бы по отношению к матери-гусыне, — только объект привязанности был другим.
Лоренц установил и временные границы этого процесса. Импринтинг у серых гусей происходит в первые часы после вылупления. Если в течение этого времени птенец не видел никакого движущегося объекта — процесс всё равно запускался при первом появлении объекта, но с меньшей интенсивностью. Если окно полностью пропускалось, нормальная социальная привязанность уже не формировалась. Птица вырастала социально дезориентированной.
Особую роль играл звук. Птенец реагировал на контактный зов матери ещё в яйце — за двое суток до вылупления. Мать, в свою очередь, начинала узнавать голос конкретного птенца до его появления на свет. Связь начиналась раньше, чем существо, которое её формировало, успевало родиться. Это наблюдение Лоренца предвосхитило позднейшие исследования пренатального обучения у человека.
Критические и сенситивные периоды: окно, которое закрывается
Понятие «критического периода» Лоренц использовал в строгом смысле: временной интервал, в течение которого определённый опыт необходим для нормального развития, и вне которого этот опыт уже не производит того же эффекта. Позднее нейробиологи предпочли более мягкий термин — «сенситивный период»: время повышенной восприимчивости, когда определённый тип обучения происходит с максимальной эффективностью, но не является абсолютно невозможным за его пределами.
Разница существенная. Критический период подразумевает жёсткий биологический дедлайн. Сенситивный период — градуированное окно, где восприимчивость меняется по кривой: нарастает, достигает пика, постепенно снижается. Реальность, как обычно, сложнее обоих упрощений.
Для разных функций существуют разные окна. Зрительная система кошки имеет критический период первых нескольких недель жизни: если один глаз закрыт в этот период, соответствующие нейронные колонки в зрительной коре никогда полностью не разовьются, и острота зрения этого глаза останется сниженной навсегда — даже если глаз откроют позже и он физически совершенно здоров. Дэвид Хьюбел и Торстен Визель получили Нобелевскую премию именно за описание этого механизма.
У певчих птиц есть сенситивный период для усвоения видоспецифического пения. Птица должна услышать пение представителей своего вида в определённый период раннего развития — иначе она либо не будет петь вовсе, либо её пение будет атипичным. Интересно, что птица не просто копирует услышанное — она создаёт собственную версию, опираясь на слуховой шаблон, усвоенный в сенситивный период. Это уже не простое запечатление, а нечто похожее на обучение с шаблоном.
Именно эти наблюдения натолкнули исследователей на вопрос: есть ли у человека аналогичные окна? Ответ оказался утвердительным — и последствия этого ответа для понимания воспитания трудно переоценить.
Филиальный и сексуальный импринтинг: краткосрочные и долгосрочные последствия
Лоренц различал несколько видов импринтинга. Филиальный импринтинг — запечатление родительской фигуры — происходит сразу после рождения или вылупления. Его функция — обеспечить детёнышу защиту в наиболее уязвимый период жизни. Объект импринтинга становится «безопасной базой», к которой детёныш возвращается при любой угрозе.
Сексуальный импринтинг — запечатление характеристик будущего партнёра — происходит значительно позже, обычно в ювенильный период. Птица запечатлевает внешние признаки представителей своего вида — или, при экспериментальном вмешательстве, другого вида — и в дальнейшем направляет половое поведение именно к объектам с этими признаками. Это объясняет, почему самки зебровых амадин, выращенных приёмными родителями бенгальских амадин, во взрослом состоянии предпочитают самцов бенгальских амадин — даже имея постоянный доступ к самцам своего вида.
У человека аналоги обоих видов импринтинга хорошо задокументированы, хотя механизмы сложнее и окна — шире. Дети, выращенные в одной семье, как правило, не испытывают взаимного сексуального влечения во взрослом возрасте — даже если они биологически не родственники. Это явление, известное как «эффект Вестермарка», описывает обратный вариант сексуального импринтинга: совместное проживание в критический период создаёт устойчивое отсутствие влечения. Противоположный феномен — «генетическое сексуальное влечение», описанное у людей, встретившихся с биологическими родственниками только во взрослом возрасте, — подтверждает, что сенситивный период совместного проживания действительно имеет значение.
От Лоренца к Боулби: этология встречает психоанализ
Джон Боулби был психоаналитиком, воспитанным в традиции Фрейда, когда в конце 1940-х годов познакомился с работами Лоренца. Встреча этологии и психоанализа оказалась одной из самых плодотворных в истории науки о человеке.
Боулби работал с детьми, разлучёнными с матерями во время Второй мировой войны — эвакуированными из Лондона, оказавшимися в детских домах. Он видел последствия этих разлучений: депрессию, нарушения развития, неспособность формировать устойчивые отношения. Фрейдистское объяснение — дети «фиксируются» на матери как источнике удовольствия — казалось ему недостаточным. Оно не объясняло, почему разлучение с матерью болезненно само по себе, независимо от кормления.
Лоренц дал Боулби другой язык. Привязанность — не производная от кормления, не вторичное влечение. Она первична, биологически обусловлена, она имеет собственные нейробиологические механизмы. Детёныш запрограммирован формировать привязанность к первичной фигуре заботы — так же, как гусёнок запрограммирован следовать за первым движущимся объектом. Это не патология и не невроз. Это эволюционная адаптация, обеспечивающая выживание.