Петр Сойфер – Воспитание потомства (страница 11)

Культурная передача у шимпанзе: традиции без языка

В 1999 году Эндрю Уайтен и его коллеги опубликовали исследование, вызвавшее широкое обсуждение: они задокументировали 39 типов поведения у шимпанзе, которые варьировались между популяциями несмотря на одинаковые экологические условия. Эти различия не могли быть объяснены генетически или экологически — они были культурными в строгом смысле: устойчивые паттерны поведения, передающиеся внутри группы через социальное обучение, а не через гены.

Наиболее известный пример — техники добычи пищи. Шимпанзе в Западной Африке раскалывают твёрдые орехи с помощью камня-наковальни и камня-молота — сложная технология, требующая точной координации и многолетнего обучения. Шимпанзе Восточной Африки, живущие в аналогичных условиях и имеющие доступ к тем же орехам и камням, этого не делают. Технология существует в одних группах и отсутствует в других — не потому что одни умнее, а потому что традиция была или не была передана.

«Рыбалка» термитов — ещё один пример. Шимпанзе засовывают тонкие прутики в термитники и извлекают их, облепленных термитами. Но конкретные техники — угол введения прутика, его длина, способ удерживать — различаются между популяциями. Детёныши проводят годы, наблюдая за матерями, прежде чем самостоятельно освоят технику. Мать не учит активно — она просто занимается своим делом. Детёныш учится через наблюдение и постепенное подражание.

Эти наблюдения имеют прямое значение для понимания человеческого воспитания. Значительная часть того, что мы передаём детям, передаётся точно так же — не через намеренное обучение, а через повседневное присутствие, через наблюдение за тем, как взрослый обращается с миром. Ребёнок, выросший в доме, где книги читают, — скорее всего, будет читать. Не потому что его специально учили любить чтение. Потому что он видел, как это делается, снова и снова, в контексте, насыщенном положительными аффективными сигналами.

Чехов описал этот механизм в рассказе «Дома». Прокурор пытается объяснить сыну, почему нельзя курить табак, — логически, через аргументы о вреде для здоровья. Мальчик скучает и не слушает. Вечером отец читает сказку — и в сказке герой умирает, потому что курил. Мальчик потрясён и на следующий день сам отказывается от табака. Чехов сформулировал принцип, который этология подтверждает: знание, переданное через нарратив и аффект, усваивается иначе и глубже, чем знание, переданное через аргумент.

Лоренц о «

Kumpan

»: модель компаньона и социальные предпочтения

Конрад Лоренц ввёл понятие Kumpan — «модель компаньона» — для описания того, как животное формирует образ «своих»: тех, с кем возможно социальное взаимодействие, кому можно доверять, кого воспринимать как потенциального партнёра или союзника. Этот образ формируется в ранний период жизни через импринтинг и социальное обучение — и впоследствии определяет социальные предпочтения животного на всю жизнь.

У птиц Kumpan — это прежде всего видовой образ, формируемый в сенситивный период. Птица, выращенная представителями другого вида, будет воспринимать этот вид как «своих» — в том числе при выборе партнёра. Лоренц наблюдал галок, импринтированных на людей, которые пытались кормить своих человеческих «партнёров» добычей — поведение, предназначенное для ухаживания, направленное не по адресу, но совершенно искреннее.

У человека аналог Kumpan — это внутренняя «рабочая модель» близких отношений, описанная Боулби. Ребёнок, выросший с отзывчивым, предсказуемым взрослым, формирует внутреннюю модель, в которой другой человек воспринимается как потенциально надёжный и доступный. Ребёнок, выросший с непредсказуемым или отвергающим взрослым, формирует модель, в которой другой — потенциально опасен или ненадёжен. Эта модель затем переносится на все последующие отношения — не как сознательное убеждение, а как автоматическое ожидание.

Достоевский — мастер изображения того, как Kumpan одного персонажа сталкивается с Kumpan другого. Мышкин в «Идиоте» несёт в себе модель компаньона, в которой каждый человек потенциально хорош и заслуживает доверия. Рогожин несёт модель, в которой другой — угроза или объект обладания. Их взаимодействие — это столкновение двух несовместимых внутренних миров, сформированных в детстве и неподвластных сознательной коррекции.

Тинберген и четыре вопроса этологии применительно к воспитанию

Николас Тинберген, разделивший с Лоренцем и фон Фришем Нобелевскую премию 1973 года, предложил методологическую рамку для изучения поведения, которую называют «четырьмя вопросами Тинбергена». Применённая к воспитанию, эта рамка даёт исключительно мощный инструмент.

Первый вопрос — причинный (проксимальный): какие механизмы вызывают данное поведение прямо сейчас? Применительно к воспитанию: какие нейробиологические, гормональные, психологические механизмы активируются в конкретном взаимодействии родителя и ребёнка? Это вопрос нейробиологии и психологии — именно им посвящены главы 3 и 4 этой книги.

Второй вопрос — онтогенетический: как это поведение развивается в ходе индивидуального развития? Как формируется способность к родительству — и способность ребёнка к обучению — на протяжении жизни? Это вопрос об импринтинге, сенситивных периодах, эпигенетике.

Третий вопрос — функциональный (адаптивный): какова эволюционная функция данного поведения? Зачем вообще существует родительская забота — и почему её формы настолько разнообразны? Этому посвящены главы 1 и 5.

Четвёртый вопрос — эволюционный (филогенетический): как данное поведение возникло в ходе эволюции вида? Каковы эволюционные предшественники человеческого воспитания? На этот вопрос отвечает вся первая часть книги в совокупности.

Тинберген настаивал: полное понимание поведения возможно только при ответе на все четыре вопроса одновременно. Педагогика, отвечающая только на один или два, неизбежно ошибается. Система образования, спроектированная без понимания эволюционной функции игры, без учёта онтогенетических окон, без знания проксимальных нейробиологических механизмов — такая система работает вслепую, даже если она исполнена благих намерений.

Игра у млекопитающих: универсальная школа жизни

Этология документирует игру как универсальное явление у молодых млекопитающих — от мышей до слонов, от волков до дельфинов. Игровое поведение узнаваемо по специфическим сигналам: «игровой поклон» у собачьих (передние лапы опущены, зад приподнят), «смеховые» вокализации у крыс, характерные «преувеличенные» движения, сигнализирующие партнёру: «то, что последует, — не всерьёз».

Этологи обнаружили, что игра выполняет несколько функций одновременно. Она тренирует моторные навыки в безопасной среде — медвежата, борющиеся друг с другом, отрабатывают движения, которые понадобятся в реальных столкновениях. Она устанавливает и проверяет социальные иерархии — кто доминирует, кто уступает, кто умеет договариваться. Она формирует социальные союзы — постоянные игровые партнёры становятся союзниками во взрослой жизни. Она обучает управлению агрессией — игровая драка должна оставаться игровой, и способность её поддерживать требует тонкой социальной настройки.

Особенно интересны наблюдения за волками. Молодые волки играют часами — и в этой игре воспроизводятся все социальные сценарии, с которыми они столкнутся во взрослой стае: доминирование, подчинение, коалиции, разрешение конфликтов. Волки, лишённые возможности играть в раннем возрасте, во взрослой жизни демонстрируют нарушения именно в этих областях: они либо чрезмерно агрессивны, либо чрезмерно подчинены, либо не умеют читать социальные сигналы.

Дельфины вносят дополнительное измерение: они играют с объектами — водорослями, пузырями воздуха, медузами — явно без утилитарной цели. Это «объектная игра», которую этологи связывают с любопытством и исследовательским поведением. У человеческих детей объектная игра является предшественником символической — той игры, в которой палка становится мечом, а коробка — домом. Именно символическая игра является, по мнению многих исследователей, нейробиологическим предшественником языка и абстрактного мышления.

Гессе в «Игре в бисер» создал метафору, которая, при всей своей абстрактности, описывает ровно это: высшая форма человеческой деятельности — это игра, только поднятая на уровень чистой культуры. Магистериум Игры — это институционализированная версия того, что волчата делают в логове: создание сложных правил, их освоение, их нарушение с целью создать новые. Игра не противоположность серьёзному — она его источник.

Обучение потомства — не только человеческая прерогатива

Подводя итог этологического обзора, можно утверждать: обучение потомства — передача знаний и навыков от более опытных особей к менее опытным — существует в животном мире в разнообразных формах, от простого социального обучения через наблюдение до активного преподавания с коррекцией и поэтапным усложнением задачи.

Это открытие имеет два следствия. Первое — смиряющее: мы не уникальны в том, что учим своих детей. Эволюция изобрела педагогику задолго до человека — у сурикатов, у ворон, у муравьёв. Наш мозг, настроенный на обучение через наблюдение и социальное подражание, унаследовал механизмы, существующие сотни миллионов лет.