Петр Сойфер – Воспитание потомства (страница 10)

Арьес преувеличивал — последующие исследования показали, что и в Средневековье родители любили детей и переживали их смерть. Но его главный тезис устоял: концепция детства как защищённого периода развития, нуждающегося в специальных условиях, — это культурный конструкт, сложившийся в Европе в XVI–XIX веках под влиянием Реформации, Просвещения и индустриальной революции.

Ллойд де Моз предложил ещё более радикальную интерпретацию в своей «Психоистории» (1974): историю детства он описал как постепенное движение от инфантицида и полного безразличия к потомству в древности — через различные формы эксплуатации и «формирования» — к современной «помогающей» модели, при которой родитель пытается понять и поддержать внутренний мир ребёнка. Де Моз был мрачным оптимистом: он считал, что человечество медленно, с огромным трудом и чудовищными провалами, но всё же движется к лучшему родительству.

Проust описал одну из стадий этого движения — буржуазное французское детство конца XIX века — с точностью, которой могла бы позавидовать антрология. Мир «В поисках утраченного времени» — это мир, где детство уже признано особым периодом, требующим защиты и внимания, но где конкретные практики воспитания ещё полны противоречий: нежность соседствует с холодностью, присутствие — с отсутствием, любовь — с тревогой. Это не патология отдельной семьи. Это культурный момент, запечатлённый с невероятной точностью.

Не существует «естественного» воспитания

Итог антропологического взгляда на воспитание можно сформулировать так: нет ни одной воспитательной практики, которая была бы «просто природной» — свободной от культурных допущений, исторических случайностей, социальных интересов. Даже самые, казалось бы, «инстинктивные» практики — грудное вскармливание, телесный контакт, отклик на плач — оказываются культурно регулируемыми. В одних обществах мать, кормящая грудью в общественном месте, — норма. В других — табу. В одних культурах ребёнок спит в одной постели с родителями до трёх-четырёх лет. В других это считается нарушением границ или даже опасностью.

Это не значит, что все практики равноценны с нейробиологической точки зрения. Некоторые из них лучше соответствуют тому, как устроен развивающийся мозг, — и именно это соответствие должно быть критерием оценки, а не культурная привычность или моральный авторитет традиции.

Но понимание культурной обусловленности воспитания важно по другой причине: оно освобождает. Родитель, осознающий, что его воспитательные практики — не «природный закон», а усвоенный культурный код, имеет возможность задать вопрос: а этот код — он служит моему ребёнку? Или он служит традиции, социальным ожиданиям, моей собственной тревоге?

Именно этот вопрос задаёт себе Наташа Ростова, когда решает кормить ребёнка грудью вопреки светским нормам. Именно этот вопрос мучит Анну Каренину, разрывающуюся между материнским долгом и собственной жизнью. Именно этот вопрос — в разных формах — задаёт каждый думающий родитель в каждую эпоху. Антропология показывает: этот вопрос не имеет универсального ответа. Но он всегда заслуживает быть заданным.

Тезис: Не существует «естественного» воспитания вне культуры — каждое общество конструирует детство под свои задачи выживания. Кооперативное размножение показывает, что человеческий мозг эволюционно рассчитан на множество заботливых взрослых, а не только на биологических родителей. Обряды инициации демонстрируют, что передача знаний через аффективно насыщенный опыт эффективнее, чем через декларативное обучение. Культурный релятивизм в воспитании не означает равноценности всех практик — он означает необходимость сверять их с тем, как устроен развивающийся мозг.

ГЛАВА 6. ЭТОЛОГИЯ: ОБУЧЕНИЕ У ЖИВОТНЫХ — ОТ ПОДРАЖАНИЯ ДО АКТИВНОГО ПРЕПОДАВАНИЯ

В «Белом клыке» Джека Лондона есть сцена, которую легко прочитать как приключенческую, но которая является точным этологическим наблюдением. Волчонок впервые выходит из логова — и мать сопровождает каждый его шаг: она не мешает исследовать, но немедленно вмешивается, когда опасность реальна. Она не объясняет — она корректирует телом, положением, рычанием. Волчонок учится не через инструкцию, а через поведение матери в присутствии конкретных стимулов. Он усваивает не правила — он усваивает реакции.

Джек Лондон описал то, что этология впоследствии назовёт социальным обучением — одним из ключевых механизмов передачи опыта у животных. Это обучение без языка, без объяснений, без намеренной педагогики — и тем не менее исключительно эффективное. Оно предшествует человеческому воспитанию на сотни миллионов лет. И понять его — значит понять, на каком фундаменте стоит то, что мы называем образованием.

Социальное обучение у приматов: наблюдение, подражание, эмуляция

Майкл Томаселло — один из наиболее влиятельных исследователей социального познания у приматов — провёл систематическое сравнение того, как учатся шимпанзе и как учатся человеческие дети. Его вывод стал классическим: между ними есть принципиальное различие, которое он назвал различием между «эмуляцией» и «подражанием».

Шимпанзе, наблюдая за действием другой особи, усваивает результат — цель, которую нужно достичь — и находит собственный путь к ней. Это эмуляция: копируется итог, но не способ. Человеческий ребёнок делает иначе: он копирует сам способ действия, включая детали, которые функционально излишни. Если взрослый, доставая игрушку из ящика, трижды стучит по крышке без видимой необходимости — ребёнок тоже трижды постучит. Шимпанзе — нет.

Томаселло назвал эту склонность «сверхподражанием» (overimitation) и интерпретировал её как ключевую адаптацию человека: точное воспроизведение способа действия, а не только результата, позволяет накапливать культурные знания с такой точностью, которая недостижима через индивидуальное обучение. Каждое поколение не изобретает колесо заново — оно усваивает не только факт существования колеса, но и конкретную технологию его изготовления.

Именно поэтому ребёнок, наблюдающий за родителями, усваивает не только то, что они делают, но и как они это делают — вплоть до интонации, до жеста, до способа держать вилку. Это не просто «подражание» в бытовом смысле. Это нейробиологически заложенный механизм культурной преемственности, работающий автоматически и без намерения.

Толстой понимал силу этого механизма. В «Анне Карениной» маленькая Тanya наблюдает за матерью — Долли — и воспроизводит её жесты, интонации, способ обращаться с людьми с той точностью, которая одновременно умиляет и пугает. Долли видит в дочери зеркало — и не всегда то зеркало, которое хотела бы видеть.

Активное преподавание в мире животных: сурикаты, кошки, муравьи

Долгое время считалось, что активное преподавание — целенаправленная передача знаний от обучающего к обучаемому — является исключительно человеческой прерогативой. Животные могут учиться друг у друга, но не учить друг друга намеренно. В 1992 году Тим Каро и Марк Хаузер предложили строгое определение «преподавания» применительно к животным: поведение является преподаванием, если обучающий изменяет своё поведение в присутствии наивного (необученного) субъекта, не получая от этого немедленной личной выгоды, и если это изменение поведения помогает субъекту быстрее или эффективнее усвоить навык.

По этому строгому критерию в мире животных было обнаружено несколько убедительных примеров. Кошки — один из первых и наиболее изученных. Мать-кошка не просто приносит добычу котятам: она делает это поэтапно, в соответствии с их готовностью. Сначала — мёртвую добычу. Затем — живую, но обездвиженную. Затем — живую и активную, за которой котёнок должен охотиться сам. Мать корректирует сложность задания в зависимости от уровня котёнка — точно так же, как хороший учитель выстраивает «зону ближайшего развития» по Выготскому.

Сурикаты демонстрируют ещё более изощрённую педагогику в отношении опасной добычи — скорпионов. Взрослые особи, кормящие молодых, поэтапно увеличивают опасность ситуации: сначала приносят мёртвого скорпиона, затем — живого, но с удалённым жалом, затем — живого и полностью опасного. Если молодой суриката теряет скорпиона, взрослый подбирает его и возвращает. Это не случайная последовательность — это структурированная программа обучения, воспроизводящаяся с высокой точностью в разных группах.

Возможно, самый впечатляющий пример — муравьи-тандемщики, описанные Найджелом Фрэнксом и Томом Ричардсоном в 2006 году. Когда муравей знает путь к источнику пищи, а другой — нет, первый ведёт второго в режиме «тандемного бега»: ведущий замедляется и ждёт, пока ведомый его догонит и коснётся антеннами, затем продолжает движение. Этот процесс значительно медленнее, чем если бы ведущий шёл один. Ведущий буквально жертвует временем ради передачи знания. По критериям Каро и Хаузера — это преподавание.

Эти примеры разрушают представление о преподавании как исключительно человеческой деятельности. Но они же подчёркивают уникальность человеческой педагогики: только человек создал институты, систематизировавшие и масштабировавшие передачу знаний — школу, университет, письменность, книгу. Суриката учит суриката охотиться на скорпионов. Человек учит человека математике, которая позволит построить ракету через триста лет после смерти учителя.