Петр Сойфер – Тело, деньги, власть (страница 4)

Ключевое исследование провела приматолог Кристина Гомес с коллегами (Gomes & Boesch, 2009), опубликованное в PLOS ONE. Авторы наблюдали за сообществом шимпанзе в Tai Forest (Кот-д'Ивуар) на протяжении нескольких лет. Результат оказался однозначным: самцы, которые делились мясом с самками на регулярной основе, получали достоверно больше возможностей для спаривания с этими самками – в течение нескольких лет, а не только непосредственно после обмена. Авторы назвали это «meat-for-sex hypothesis» и показали, что эффект сохранялся даже с поправкой на ранг самца в иерархии.

Это исследование примечательно по нескольким причинам. Во-первых, обмен не был одномоментным: речь шла о долгосрочных отношениях, где мясо создавало что-то вроде «кредита доверия» – репутации надёжного партнёра. Во-вторых, ранговые эффекты не устранялись полностью: высокоранговые самцы имели преимущество и по ресурсам, и по доступу. Но ресурсный фактор работал независимо от ранга – низкоранговые самцы, регулярно делившиеся едой, превосходили по репродуктивному успеху низкоранговых самцов, которые не делились.

Схожие данные получены для бонобо (Pan paniscus). Исследования Занны Клэй и Франс де Ваала (Clay & de Waal, 2013) показали, что у бонобо секс сам по себе функционирует как социальная валюта – для снятия напряжения, формирования коалиций, разрешения конфликтов. Это переворачивает привычную схему: у бонобо не только ресурсы обмениваются на секс, но и секс обменивается на социальные блага. Это – усложнение модели, важное для понимания того, что происходит у людей.

ИССЛЕДОВАНИЕ КРУПНЫМ ПЛАНОМ: «Проституция» у пингвинов Адели – история одного недоразумения

В 1998 году в научной прессе появились сообщения об «открытии проституции» у пингвинов Адели (Pygoscelis adeliae). Ссылались на полевые записи Джорджа Мюррея Левика, сделанные в экспедиции Скотта в Антарктиде в 1910–1913 годах, но намеренно не опубликованные при его жизни из соображений «неприличия».

Левик описывал, как самки, потерявшие партнёра или нуждавшиеся в камнях для постройки гнезда, вступали в копуляцию с одинокими самцами в обмен на камни – строительный материал. Новость разлетелась по прессе под заголовками «пингвины занимаются проституцией».

Последующий анализ (Russell et al., 2012, Polar Record) был значительно сдержаннее: описанные Левиком взаимодействия были нерегулярными, поведение самок могло объясняться несколькими альтернативными гипотезами, а применение термина «проституция» отражало скорее викторианские категории самого Левика, чем реальную аналогию с человеческим явлением.

Этот случай – идеальная иллюстрация к вопросу о пределах аналогии между животными и людьми. Мы видим то, что готовы увидеть.

3. Логика эволюционных стратегий: почему это работает

Собранные данные требуют теоретического объяснения. Почему обмен ресурсов на репродуктивный доступ оказывается адаптивной стратегией сразу у такого числа видов? Что делает его устойчивым в ходе отбора?

Ответ лежит в теории, которую разработали независимо Джон Мейнард Смит (Maynard Smith, 1982) и Уильям Гамильтон: концепции эволюционно стабильных стратегий (ESS). Стратегия является «эволюционно стабильной», если в популяции, где она преобладает, никакая альтернативная стратегия не может её вытеснить – потому что любое отклонение от неё снижает репродуктивный успех отклонившейся особи.

Применительно к сексуально-экономическому обмену это означает следующее. Представим популяцию, где самки выбирают партнёров исключительно по физическим качествам (размер, сила, яркость окраса). Мутация, заставляющая отдельных самок также оценивать ресурсную щедрость самцов, будет нейтральной или положительной по отбору: её носительницы получают дополнительный критерий для выбора партнёра, что в среднем улучшает выживаемость их потомства. Постепенно эта стратегия распространится в популяции.

Симметричным образом: мутация, заставляющая отдельных самцов инвестировать ресурсы в привлечение партнёрш (а не только в прямую конкуренцию с другими самцами), будет положительной по отбору там, где самки уже практикуют ресурсную оценку. Обе стратегии взаимно усиливают друг друга. Это – коэволюционная петля: стратегии самцов и самок эволюционируют совместно, создавая устойчивую конфигурацию обмена.

Важно понимать: всё это происходит без какого-либо «расчёта» или «намерения» со стороны животных. Триверс специально подчёркивал этот момент. Самка зимородка, отвергающая самца без рыбы, не «думает»: «Этот самец не сможет обеспечить моё потомство». Её нервная система просто настроена так, что отсутствие подарка снижает привлекательность самца ниже порога, необходимого для спаривания. Механизм выглядит как расчёт – потому что отбор сформировал его именно так.

4. Варианты, альтернативы и контрпримеры

Было бы ошибкой представлять описанную схему как универсальный закон природы. Эволюция порождает разнообразие, и сексуально-экономический обмен – лишь одна из множества репродуктивных стратегий. Честный анализ требует рассмотреть альтернативы и случаи, когда схема не работает или работает иначе.

Во-первых, существуют виды с обратной асимметрией родительских инвестиций – где самец вкладывает больше самки. Классический пример – морские коньки (Hippocampus): самец вынашивает потомство в брюшном мешке. Согласно предсказанию Триверса, у таких видов именно самцы должны быть разборчивее, а самки – конкурировать за партнёров. Эмпирические данные (Vincent et al., 1992) подтвердили этот прогноз: у морских коньков самки активно ухаживают за самцами и демонстрируют конкурентное поведение.

Во-вторых, существуют виды с кооперативным размножением, где «ресурсный обмен» происходит на уровне группы, а не пары. У ряда видов птиц и приматов молодые особи помогают доминантной паре выращивать потомство – и в обмен на это получают доступ к территории и постепенно к размножению. Это – более сложная конфигурация, где «плата» растянута во времени и опосредована социальной структурой.

В-третьих, существуют стратегии, прямо противоположные сексуально-экономическому обмену: принудительное спаривание, задокументированное у уток, дельфинов и орангутанов (Smuts & Smuts, 1993). Здесь нет «обмена» – есть прямое подавление выбора самки. Это напоминает нам о том, что репродуктивные стратегии эволюционируют не только в сторону взаимовыгодного обмена – и что за пределами сексуально-экономической логики находится зона прямого насилия, которая имеет свои эволюционные корни и которую мы не вправе смешивать с обменом.

ЧТО ГОВОРЯТ МЕТА-АНАЛИЗЫ: обзор данных по nuptial gifts

Мета-анализ Стивена Лебаса и Лукаса Хокхэма (LeBas & Hockham, 2005, American Naturalist) охватил 65 видов насекомых с задокументированными брачными подарками. Основные выводы:

• У 78% видов размер или качество подарка достоверно коррелировал с продолжительностью копуляции и/или репродуктивным успехом самца.

• У 34% видов самки активно демонстрировали предпочтение самцам с более крупными подарками при наличии выбора.

• В 22% случаев подарок имел нулевую или минимальную пищевую ценность, что подтверждает гипотезу «сигнального» подарка.

• Эволюционное происхождение брачных подарков в большинстве таксонов – модификация «охотничьего поведения»: самец первоначально приносил добычу для себя, затем – начал делиться с партнёршей.

Источник: LeBas, N.R., & Hockham, L.R. (2005). An invasion of cheats: The evolution of worthless nuptial gifts. American Naturalist, 166(4), 549–555.

5. Об опасности аналогии: почему «проституция» у животных – это не проституция

Описанные выше факты соблазняют к прямой аналогии: если самка шимпанзе «обменивает» сексуальный доступ на мясо – это та же схема, что и человеческая проституция, только без денег. Эта аналогия вредна, и её необходимо разобрать тщательно – не потому что биологические данные нерелевантны для понимания человека, а потому что частичное сходство механизмов не означает тождества явлений.

Первое и самое принципиальное отличие: у животных нет символического измерения обмена. Нет стигмы, идентичности, нарратива о «падении». Самка шимпанзе, получившая мясо в обмен на копуляцию, не испытывает стыда и не несёт социальных последствий в виде отвержения сообществом. У людей именно символическое измерение – стигма, идентичность, правовые последствия – часто причиняет больше вреда, чем сам обмен.

Второе отличие: у животных отсутствует осознанный расчёт и, следовательно, агентность в полном смысле слова. Когда мы говорим о человеческой проституции, один из центральных вопросов – насколько участник «свободно выбирает» и насколько выбор детерминирован внешними принуждениями. У животных этот вопрос снимается: нет ни свободы, ни принуждения в моральном смысле – только поведенческие программы, отточенные отбором.

Третье отличие: человеческий сексуально-экономический обмен существует в контексте институтов – права, рынка, религии, семьи. Он регулируется, криминализируется, легализуется, облагается налогами, освящается или проклинается. Ни один из этих феноменов не имеет аналога в животном мире. Институциональная оболочка не просто «оформляет» базовый биологический паттерн – она его трансформирует до неузнаваемости.