— Нет, — сказала Марта. — Он нас предупреждает. Это разные вещи.
§
В девять они собрались у выхода из гостиницы.
Двенадцать человек в тёмной одежде, с фонарями, с рюкзаками. Нормальная туристическая группа, отправляющаяся на ночную экскурсию. Если бы кто-нибудь посмотрел на них со стороны, он, скорее всего, не заметил бы ничего особенного.
Но никто не смотрел. Синтра спала. Туман вернулся — не такой плотный, как утром, полупрозрачный, живой. В нём светились фонари города, размытые и удвоенные, как будто у каждого источника света была тень, которая тоже светилась.
Жоау шёл впереди. За ним — остальные, без определённого порядка, кроме одного: Педру шёл последним. Всегда последним. Маркус заметил это на всех трёх экскурсиях. Педру никогда не шёл в середине, никогда рядом с кем-то конкретно. Всегда последним — так, чтобы видеть всех.
Тропа уходила вверх, в лес. Фонарики мигали между стволами. Где-то в темноте кричала ночная птица — один раз, потом тишина.
Маркус шёл и думал о рисунке. О карте, которая не была картой. О здании, которое невозможно построить. О том, что некоторые конструкции существуют не для того, чтобы в них жить, а для того, чтобы через них проходить.
Впереди, в темноте между деревьями, появился просвет.
Кромлех.
Они остановились на краю поляны и смотрели. Камни стояли в темноте — большие, плотные, без лишайника этого, в отличие от дневных объектов, гранит здесь был почти чёрным, как будто впитал всю темноту, которая накопилась вокруг него за тысячелетия.
В центре круга кто-то уже развёл костёр.
Маленький, аккуратный — не туристический, а точный, как будто размер и форма пламени имели значение. Оранжевый свет ложился на камни и делал их живыми.
— Кто это сделал? — спросила Ана.
Жоау улыбнулся — первый раз за вечер.
— Место само готовится, когда знает, что придут.
Никто не переспросил. Они вошли в круг.
И костёр встретил их — не теплом, не светом, а чем-то третьим, для чего у них пока не было слова, но которое каждый из двенадцати узнал немедленно, как узнают запах дома после долгого отсутствия: не радостью, не покоем, а простым и абсолютным ощущением: я здесь. Я наконец здесь.
* * *
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КОСТЁР
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КОСТЁР
Глава 4. Желания
Костёр горел так, как не должен гореть костёр.
Не в смысле нарушения законов физики — дрова были настоящими, пламя было настоящим, тепло было настоящим. Но в нём не было хаоса, который есть в любом огне: случайных выбросов, неравномерного мерцания, борьбы между разными частями пламени за воздух и топливо. Этот огонь горел ровно. Геометрически ровно, как будто у него был план, и он его придерживался.
Они расселись вокруг — не по кругу, это получилось само, без чьей-либо инициативы. Между ними и камнями кромлеха оставалось несколько метров. Камни стояли снаружи, костёр горел внутри, и двенадцать человек сидели между тем и другим: между древним и горящим.
Жоау остался стоять. Он был единственным, кто не сел.
— Правила, — сказал он. Не «напомню правила», просто «правила». — Каждый говорит одно желание. Не мечту, не цель. Желание — это то, что существует в вас раньше, чем вы его осознаёте. То, что вы не выбирали иметь, но имеете. Условия три. Первое: желание должно быть невысказанным. Не то, что вы рассказывали другим — то, что вы едва признаёте себе. Второе: оно должно быть адресовано прошлому, а не будущему. Мы не загадываем желания здесь — мы называем то, что уже есть. Третье: оно не должно быть социально приемлемым. Если вам не стыдно его произносить — это не оно.
Тишина.
— Я начну, — сказал Жоау. — Чтобы показать, что это возможно. Моё желание — исчезнуть для одного человека. Стать невидимым для того, кому я причинил боль, потому что мне не хватает смелости попросить прощения, а жить с его взглядом я не могу. Я хочу, чтобы он забыл, что я существую. — Пауза. — Вот. Это желание. Теперь — вы.
Молчание растянулось на несколько секунд. Костёр горел ровно.
— Я, — сказала Марта.
§
Марта говорила без подготовки, не глядя ни на кого — в огонь.
— Я хочу воскресить один момент. Не человека — момент. Мне тридцать восемь лет, и за эти годы у меня был один момент, в котором я была полностью живой — не в биологическом смысле, а в том смысле, когда всё, что ты есть, совпадает с тем, что происходит вокруг тебя. Этот момент длился, наверное, семь секунд. Потом его не стало. Я не могу его вспомнить точно — я помню только, что он был, и что больше такого не было. Я хочу вернуться туда. Не жить там — просто побыть. Семь секунд.
Костёр не изменился. Но что-то в воздухе изменилось — стало плотнее, как перед грозой.
— Я, — сказал Тиагу.
§
— Я хочу прощения за грех, которого не совершал.
Он говорил медленно, как будто каждое слово проходило проверку перед тем, как выйти.
— Восемнадцать лет назад один человек сказал мне, что я виновен в его несчастье. Это было неправдой. Я знал, что это неправда. Я до сих пор знаю. Но я нёс это как правду — потому что часть меня, которая не умеет не верить людям, приняла его слова как приговор. Я ушёл из священства. Я сменил три города. Я смешиваю коктейли и слушаю чужие истории, и иногда думаю, что делаю именно то, что делал за алтарём — просто теперь без Бога как посредника. Но вина осталась. Я хочу, чтобы кто-то — не тот человек, он не может, он умер — кто-то сказал мне: ты не виноват. И чтобы я услышал. По-настоящему услышал.
Никто не сказал этих слов. Но никто и не отвёл взгляда.
— Я, — сказала Инес.
§
— Я хочу ребёнка от отца, которого у меня не было.
Она сказала это просто, без интонации, как факт.
— Мой отец ушёл, когда мне было четыре. Я его почти не помню — только запах и то, что он был большим. Я выросла, и у меня сложился образ — не воспоминание, а конструкция: каким должен был быть отец. Идеальный отец. Я знаю, что это невозможно — он не существует. Но я хочу ребёнка, который был бы рождён от этого невозможного человека. Не потому что мне нужен отец для ребёнка. Потому что я хочу создать жизнь, в которой с самого начала будет то, чего у меня не было. Я хочу передать то, чего не получала.
Она замолчала. В кармане куртки лежал тест на беременность. Она не сказала об этом.
— Я, — сказал Диогу.
§
— Я хочу услышать звук, который слышал до рождения.
Пауза. Костёр.
— Я знаю, как это звучит. Я сам работаю со звуком, я знаю, что интраутеринная акустика — это задокументированный феномен: плод слышит, начиная с шестого месяца, биение сердца матери, её голос, внешние звуки. Это не мистика — это физиология. Но я не про это. Я про другое: у меня есть воспоминание о звуке, который не мог существовать физически. Не сердцебиение, не голос. Что-то другое. Звук, в котором всё остальное было возможно. Я провёл пятнадцать лет, записывая звуки по всему миру, и иногда — несколько раз — я слышал что-то, что было очень близко. Здесь, в Синтре, ночью, я слышу его ближе всего. Я хочу добраться до источника. Я хочу услышать его полностью — один раз, до конца.
Он замолчал. Потом добавил тише:
— После этого я, наверное, больше не смогу заниматься музыкой. Но это нормально.
— Я, — сказала Гонсалу.
§
— Я хочу найти центр.
Он сказал это так, как формулируют задачу исследования — чётко, без украшений.
— Не географический центр, не геологический. Метафизический центр — точку, в которой сходится всё. Я геолог. Я занимаюсь тем, что изучаю структуры — как устроена земля, как слои залегают друг на друге, как разломы определяют то, что происходит на поверхности. Но под всеми структурами есть что-то, чего я не нашёл ни в одном учебнике и ни на одной карте. Точка начала. Не Большой взрыв — я говорю не о физике. Точка, в которой «есть» отличается от «нет», в которой материя решила быть материей, а не чем-то другим. Я хочу её найти. Я думаю, что такие места, как это, — ближе всего к ней.
— Я, — сказала Катарина.
§
— Я хочу разрезать реальность и посмотреть, что внутри.
Она говорила без иронии. Это была не метафора.
— Я хирург. Моя работа — это вскрытие. Ты берёшь скальпель, ты делаешь разрез, и под поверхностью обнаруживается то, что снаружи было невидимо: анатомия. Структура. Правда тела. Я хочу сделать то же самое с тем, что называется реальностью. Я хочу найти место разреза — линию, по которой она сшита, — и посмотреть, что за ней. Не потому что я не верю в реальность. Я верю. Но я знаю, что у всего, что существует, есть изнанка, и я хочу её видеть.
— Я, — сказал Педру.
