Петр Сойфер – Тайное желание (страница 4)

— Может, его интересуют люди, а не камни.

— Может. — Диогу выключил диктофон. — Или камни его не интересуют, потому что он уже знает, что там.

§

Жоау назначил последнюю экскурсию на полдень. Третий объект — самый отдалённый, самый труднодоступный — находился на северном склоне Serra de Sintra, куда вела не тропа, а направление: туда, где деревья расступались не потому что их вырубили, а потому что они сами решили расступиться.

Туман к полудню не рассеялся — только поднялся выше, лёг на кроны, и под ним образовался странный световой эффект: рассеянный, без теней, почти без источника. Каждый предмет отбрасывал не тень, а своё отсутствие.

Кромлех — не тот, к которому они шли ночью, другой, меньший, безымянный — открылся внезапно, как открываются вещи, которые не прятались, а просто ждали, когда на них обратят внимание. Девять камней, стоящих кругом диаметром около восьми метров. Некоторые накренились, некоторые упали и лежали так, как упали — никто их не поднимал. В центре круга — ничего. Просто земля, примятая и тёмная, как будто что-то тяжёлое стояло здесь долго и ушло недавно.

Гонсалу сразу достал магнитометр. Прибор повёл себя странно: показания скакали в диапазоне, который он не видел на предыдущих объектах. Он прошёл круг трижды, методично, и каждый раз данные были другими.

— Это невозможно, — сказал он негромко. — Гранит не меняет магнитных характеристик. Он стабилен.

— Ты уверен, что измеряешь гранит? — спросила Катарина.

Гонсалу посмотрел на неё. Потом на прибор. Потом снова на неё.

— Нет, — сказал он. — Я измеряю поле. Поле — это не камень.

Катарина вошла в круг первой. Она делала это осознанно — Маркус видел, как она секунду стояла у черты, которую нельзя было увидеть, но можно было почувствовать, и потом переступила. Внутри она остановилась, закрыла глаза, положила руки вдоль тела. Потом сказала, не открывая глаз:

— Здесь что-то давит на грудную клетку. Не тяжесть — давление. Изнутри.

— Это инфразвук, — сказал Диогу. — Низкочастотные волны создают физиологический эффект. Давление в грудной клетке, тревогу, иногда — ощущение присутствия. Это задокументировано.

— Я знаю, что это задокументировано, — ответила Катарина, не открывая глаз. — Я хирург. Я знаю, что такое физиологический эффект. Это не он.

Тишина, которая последовала, была другого качества, чем тишина до этой фразы.

Постепенно, по одному, все вошли в круг. Кроме Педру — он остался снаружи с телефоном и снимал. И кроме Рикарду, который стоял на границе и записывал, но потом, не заметив сам, обнаружил, что уже внутри.

Маркус встал в центре. Земля под ногами была мягкой, как будто под ней был слой чего-то живого. Он смотрел на камни — девять камней, некоторые его роста, некоторые ниже — и думал о том, что круг — это единственная геометрическая фигура, у которой нет начала и нет конца. Не потому что она бесконечна — она очень конечна, у неё есть чёткая граница. Просто внутри этой границы нет иерархии точек. Все точки равноудалены от центра. Все точки равнозначны.

Он подумал: двенадцать человек. Девять камней. Числа не совпадают. Потом подумал: зачем они должны совпадать.

Инес наклонилась и взяла горсть земли из центра круга. Просто взяла — не объясняя, никому не показывая. Сжала в кулаке. Маркус заметил это, но ничего не сказал.

Ана не фотографировала. Она стояла с опущенной камерой и смотрела — просто смотрела, без видоискателя, без рамки. Потом сказала тихо, как будто продолжала мысль вслух:

— Здесь кто-то умер. Не давно — вообще. Здесь умирание — это функция места, а не событие.

— Все священные места построены вокруг смерти, — сказал Тиагу. — Это не метафора. Смерть — это единственное, что объединяет всех людей независимо от языка, культуры, времени. Капища строили там, где это единство можно было почувствовать.

— Почувствовать или использовать? — спросила Луиза.

Это был первый раз, когда она задала вопрос, а не повторила чужой.

Никто не ответил. Туман шевельнулся — или им показалось.

§

Они вернулись в гостиницу в три. До выхода к кромлеху оставалось шесть часов.

Это время каждый провёл по-своему, и то, как они его провели, сказало о них больше, чем три дня экскурсий.

Маркус сидел в номере и перерисовывал карту. Он уже не пытался понять, что она изображает — он просто позволял руке двигаться. Страница за страницей, один и тот же план, каждый раз чуть иначе. К пятому варианту он понял, что рисует одно и то же здание с разных сторон. К десятому — что это не здание и не карта, а что-то вроде нотной записи для архитектуры, которой не существует.

Марта спала. Глубоко, без сновидений — она умела это, профессиональный навык людей, которые работают с конечностью: спать там, где можно, столько, сколько можно, потому что неизвестно, когда следующий раз.

Диогу записывал. Он разложил на кровати ноутбук, наушники, внешний диск и работал — не с синтрийскими записями, а со старыми, которые привёз с собой. Искал что-то. Несколько раз останавливался, перематывал, слушал один и тот же фрагмент снова. Потом закрыл глаза и долго сидел неподвижно.

Инес приняла душ, оделась, достала тест из кармана куртки, положила на край раковины. Смотрела на него пять минут. Убрала обратно.

Ана проявляла — не в лаборатории, у неё не было оборудования, она просто держала уже готовые контактные отпечатки предыдущих плёнок и смотрела на них в разном свете. Фотография камня с первого капища. Линии в дольмене. Туман утром у фонтана, который она сняла случайно, нажав затвор, когда думала, что опускает камеру. На этой последней фотографии был кто-то — силуэт в тумане, у фонтана. Не Маркус, не Диогу. Кто-то, кого она не помнила.

Тиагу писал. Не молитву — письмо. Кому, он не решил, но писал: о грехе, который не совершал, о прощении, которое не мог принять, потому что не принял его тот, кто был должен. О том, что завтра — или уже сегодня ночью — он скажет это вслух. Первый раз в жизни — вслух, не богу, не исповеднику, а двенадцати незнакомцам у костра. И почему-то именно это казалось правильным.

Педру вышел из гостиницы сразу после возвращения и не появлялся до ужина. Никто не знал, где он был. Когда его спросили — мягко, вскользь, — он ответил: «Гулял». Это был исчерпывающий ответ, и все приняли его как исчерпывающий, хотя никто в него не верил.

Луиза репетировала.

Она не могла не репетировать — это было глубже привычки, глубже профессии, это было структурой мышления. Перед любым важным событием она проигрывала его заранее: не как сценарий, а как пространство возможных реакций. Что она скажет у костра? Какое желание назовёт? Какую версию себя предъявит этим людям?

Проблема была в том, что ни одна версия не казалась настоящей. Не потому что она лгала — она никогда особенно не лгала, это было неинтересно. А потому что настоящей версии не было. Была только следующая роль, и следующая, и следующая — и где-то за ними, в точке, которую она никак не могла нащупать, должна была находиться та, которая не роль.

Рикарду перечитывал написанное за три дня. Хронология событий, детали, диалоги. Потом перечитал фразу, которую не помнил, как написал — «они уже здесь были, все, отдельно, до этого момента» — и рядом с ней увидел ещё одну, тоже обведённую, тоже не свою:

«Тринадцатый не придёт. Он уже здесь.»

Он не помнил, когда написал это. Он не помнил, как.

§

Ужин был коротким и странным.

Они сидели за тем же столом, что вчера, но говорили меньше. Не потому что нечего было сказать — потому что слова начали казаться неточным инструментом для того, что происходило. Как будто за три дня они выработали какой-то другой способ коммуникации, более экономный, и возвращаться к речи было неловко.

Катарина сказала, что то давление внутри груди — которое она почувствовала в кромлехе — не прошло. Оно изменилось: стало менее физическим и более похожим на предчувствие. Она говорила об этом профессиональным голосом, как на консилиуме, и именно эта профессиональность делала сказанное убедительным.

— Я не верю в предчувствия, — добавила она. — Я верю в данные. Это данные.

— Тело — это тоже данные, — сказал Гонсалу.

— Тело — это самые ненадёжные данные из всех существующих, — ответила Катарина. — Именно поэтому я к ним прислушиваюсь.

София за весь ужин не сказала ничего. Она ела, слушала, иногда смотрела на кого-нибудь с таким выражением, как будто слышала не слова, а что-то под словами. Маркус поймал её взгляд один раз и не смог понять, смотрит ли она на него или сквозь него — и разница между этими двумя вариантами казалась в тот момент важнее, чем обычно.

Перед тем как встать из-за стола, Жоау сказал — негромко, обращаясь ко всем сразу:

— Кромлех, к которому мы идём сегодня ночью, — он не в списках. Официально его не существует. Я нашёл его сам, три года назад, случайно. С тех пор я водил туда несколько групп. Разных людей. Исследователей, медиумов, просто любопытных.

— И что происходило? — спросил Рикарду.

Жоау помолчал.

— Разное. Но одно было всегда: никто не уходил оттуда таким же, каким пришёл. — Он встал. — Выходим в девять. Одевайтесь тепло. И — одно условие, которое я прошу соблюдать: что бы вы ни увидели, не уходите из круга в одиночку.

Он вышел. За столом на секунду стало тихо.

— Он нас пугает, — сказал Педру. Впервые за вечер — и голос у него был не испуганный, а почти скучающий, как у человека, который видит манипуляцию и считает её ниже своего уровня.