Петр Сойфер – Спиритический сеанс (страница 2)

Марджори Кертис пришла в понедельник, в десять утра.

Гарри услышал её ещё на лестнице: лёгкие, чуть замедленные шаги, пауза перед дверью — ровно секунда, не больше — и три удара, одинаковых по силе и интервалу, как будто отрепетированных заранее. Он успел подумать, что так стучат люди, привыкшие контролировать даже то, как они входят в чужое пространство, — и только потом сказал: «Войдите».

Она была в тёмно-синем жакете с высоким воротником, несмотря на то что октябрь в Блэквуде бывает по-разному и этот пока был относительно мягким. Волосы убраны — безупречно, без единой выбившейся пряди. Запах лаванды и пудры вошёл вместе с ней и остался в комнате как ещё один присутствующий. Она улыбнулась ему улыбкой, которую Гарри за несколько лет научился читать как нейтральный сигнал: я здесь, я вежлива, я не скажу ничего лишнего.

— Мистер Мортимер. — Она опустилась на стул с той осторожной грацией, с которой садятся очень пожилые люди, не желающие, чтобы это было заметно. — Я по поводу завещания.

— Снова? — сказал он, не успев придержать интонацию.

— Небольшая правка, — сказала она, не реагируя на его тон. — Формулировка в третьем пункте. Я хочу уточнить.

Он открыл папку. Третье завещание Марджори Кертис было составлено два года назад — аккуратно, без лишних слов, с той юридической точностью, которая обычно свидетельствует либо о профессиональном прошлом, либо о долгом и тщательном обдумывании. У Марджори не было такого прошлого — во всяком случае, никакого юридического. Значит, она думала об этом долго. Очень долго.

— Третий пункт, — сказал он. — Недвижимость.

— Да. Я хочу добавить условие.

— Какое условие?

Она помолчала секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы выбрать слова.

— Что дом не может быть продан в течение пяти лет после моей смерти. Только передан по наследству.

Гарри записал. Это была законная просьба, ничего необычного — такие условия встречались. Но что-то в том, как она это сказала, — без объяснений, без той необязательной светской обёртки, которую люди обычно наматывают вокруг разговоров о собственной смерти, — заставило его поднять взгляд.

Марджори смотрела не на него — на стеллаж у стены, на тот ряд папок, среди которых стояла папка восемьдесят шестого года. Смотрела спокойно, без видимого интереса — так смотрят на стену или на пейзаж за окном. Но пальцы правой руки, лежавшей на колене, слегка сжались — почти незаметно — и разжались снова.

— Пятница на следующей неделе, — сказал он, возвращаясь к документу. — Вы придёте?

— Разумеется, — сказала она. И голос её не изменился ни на полутона.

Она ушла в десять двадцать две. Ровно столько, сколько нужно на один деловой визит.

Эллен Тейлор появилась во вторник, после обеда, без предупреждения.

Она не стучала — толкнула дверь, как толкают двери в помещениях, куда имеют право входить, и остановилась на пороге, окидывая комнату взглядом — быстрым, привычным, профессиональным — прежде чем шагнуть внутрь. На ней было тёмно-серое пальто, короткая стрижка с сединой, никаких украшений. В левой руке она держала сигарету, которую уже не курила, но ещё не потушила — просто несла, как карандаш или ключи.

— Страховка, — сказала она вместо приветствия. — Хочу переоформить. Мне сказали, вы этим занимаетесь.

— Занимаюсь, — сказал Гарри. — Садитесь.

Она села — не с той осторожностью, что Марджори, а просто и сразу, как садится человек, которому некогда думать о том, как он выглядит. Положила нераскуренную сигарету на край его стола. Гарри посмотрел на неё. Эллен посмотрела на него.

— Я вас знаю, — сказала она. — Вы занимаетесь спиритизмом.

— Я веду кружок, — сказал он осторожно.

— Называйте как хотите. — Она пожала плечами. — Марджори говорила. И Сара. Я пришла из любопытства — профессионального. Я работала помощником коронера. Двадцать три года.

— Это имеет отношение к страховке? — спросил он.

— Нет, — сказала она. — Это имеет отношение к пятнице.

Она не улыбалась — не из невежливости, просто улыбка была для неё отдельным осознанным действием, совершаемым только по необходимости. Зато смотрела прямо, без той фарфоровой дипломатии, которой пользовалась Марджори — взгляд оценивающий, почти клинический, привыкший смотреть на людей так же, как она когда-то смотрела на тела: внимательно и без иллюзий.

Пока он оформлял страховку, она дважды посмотрела на стеллаж — не так, как Марджори, не мельком и не случайно, а целенаправленно, как ищут что-то конкретное. Потом отвернулась и больше не смотрела.

— Восемьдесят шестой год, — сказала она, вставая, когда все бумаги были подписаны.

Гарри поднял голову.

— У вас на полке, — сказала она, кивнув в сторону стеллажа. — Одна папка выдвинута чуть больше других. Вы её недавно доставали.

Она взяла сигарету со стола, кивнула и вышла.

Гарри долго смотрел на закрытую дверь.

Сара Хилл пришла в среду, под вечер, когда за окнами уже начинало темнеть — рано, по-октябрьски, как будто день не закончился, а просто сдался.

Она была маленькой и двигалась так, как двигаются люди, давно привыкшие занимать как можно меньше места: осторожно, чуть бочком, с извиняющимся наклоном головы — когда-то жест вежливости, теперь просто часть осанки. Шаль — серая, с длинной бахромой — была намотана поверх пальто, хотя в конторе было тепло. Она перебирала бахрому пальцами всё время, пока сидела напротив него, — не нервно, механически, как перебирают чётки или скручивают нитку: руки должны быть заняты.

Гарри подумал, что уже слышал это — про руки. Утром в понедельник, у окна, с кружкой кофе.

— Я просто зашла, — сказала Сара.

— Хорошо, — сказал он.

Они помолчали. За окном туман сгущался — не быстро, постепенно, будто кто-то медленно опускал матовое стекло между городом и остатками дневного света. Гарри ждал. За тридцать лет он научился — клиенты часто приходили с одним, а говорили о другом, и между тем, зачем пришли, и тем, что хотели сказать, всегда было молчание, которое нужно выдержать.

— Она была старше меня на четыре года, — сказала Сара. — Дороти. Моя сестра.

Гарри не сразу понял, о ком она. Потом понял — и ничего не сказал.

— Я иногда думаю, что она хочет мне что-то сообщить, — продолжала Сара, глядя куда-то в сторону, мимо него, как будто обращалась не к нему, а к кому-то, кто стоял чуть левее. — Не потому что я верю в такое. Просто — иногда думаю.

— Именно поэтому приходите в пятницу? — тихо спросил он.

Она посмотрела на него — наконец прямо, впервые за весь разговор — и в её взгляде было что-то такое, что Гарри не смог сразу назвать. Не надежда, нет. Что-то старше надежды и тяжелее.

— Мне нужно знать, где она, — сказала Сара. — Просто знать.

Она ушла, когда совсем стемнело. Гарри остался за столом и долго не зажигал свет — сидел в темнеющей комнате, слушал море и думал о трёх женщинах, которые за три дня пришли к нему по трём разным причинам и все три посмотрели на один и тот же стеллаж.

Потом встал, подошёл к полке и вынул папку восемьдесят шестого года.

На этот раз открыл.

Глава 3. Первый сеанс

Они собрались в пятницу в половине восьмого.

Гарри поднялся на второй этаж за двадцать минут — расставил свечи, придвинул стулья к чертёжному столу, положил доску в центр. Доска была старой — тёмное дерево, буквы выжжены аккуратно, почти каллиграфически, по кругу, в середине — глаз, который Элеонора когда-то обвела карандашом: краска в том месте почти стёрлась. Провёл по ней пальцем — привычно, как по корешку знакомой книги — и поставил в центр блюдце донышком вверх.

Комната на втором этаже была небольшой — четыре на пять метров, одно окно, выходящее на гавань. Стены здесь были темнее, чем в остальных помещениях, — не от грязи, просто кирпич в этой части здания был другим, более пористым, впитавшим сырость двух столетий. Гарри всегда чувствовал здесь то, что не умел назвать точнее, чем плотность: воздух немного гуще, звуки немного тише, и даже пламя свечей горело иначе — ровнее, почти без колебаний, хотя сквозняки в старом здании были всегда.

Марджори пришла первой — появилась у двери за несколько минут до назначенного времени, безупречная, как всегда. Осмотрела комнату методично, без спешки, как проверяют, всё ли на месте в помещении, которое знал когда-то, — и села, не там, где стоял ближайший стул, а чуть дальше: спиной к стене, вся комната в поле зрения.

Эллен пришла через три минуты, пахнув холодным воздухом и табаком.

— Свечи, — сказала она, оглядев стол. — Значит, всерьёз.

— Всерьёз, — сказал Гарри.

— Ну-ну, — сказала Эллен и села напротив Марджори — демонстративно, как садится человек, который пришёл наблюдать, а не участвовать, и хочет, чтобы это было понятно.

Сара появилась последней — тихо, будто просочилась сквозь дверь, не открывая её полностью. Была бледнее, чем в среду, шаль намотана плотнее. Посмотрела на доску — один быстрый взгляд, — на свечи, на Гарри, и в этом взгляде была такая обнажённая, почти неприличная надежда, что он отвёл глаза.

Они сели вчетвером вокруг стола.

За окном Блэквуд-он-Си лежал в темноте и тумане — тихий, почти несуществующий, как город на старой фотографии. Море гудело. Где-то внизу хлопнула дверь и затихла.

— Я объясню, как это работает, — сказал Гарри, — хотя, возможно, вы знаете лучше меня.

Никто не улыбнулся.