Петр Сойфер – Спиритический сеанс (страница 3)
Он объяснил: четыре пальца на блюдце — легко, не давить, — глаза лучше закрыть, думать о том, с кем хотите говорить, не торопиться, не интерпретировать, просто ждать. Почти слово в слово — так объясняла когда-то миссис Олдхэм: спокойно, без театральности, как объясняют правила настольной игры взрослым людям, умеющим принять правила, не смеясь над ними.
Марджори положила пальцы на блюдце первой. Сара — почти одновременно, будто только и ждала. Эллен помедлила секунды две, коротко выдохнула через нос и тоже положила. Гарри замкнул круг.
Тишина.
Не та тишина, которая бывает, когда просто молчат, — другая, более плотная: комната будто приняла решение не пропускать звуки снаружи. Гарри слышал собственное дыхание, слышал, как потрескивают свечи, слышал где-то далеко и глубоко неостановимый гул моря — и ничего больше.
Думал об Элеоноре.
Не о болезни, не о последних месяцах — он запретил себе думать об этом, потому что это была не она, это было то, что с ней случилось, а она была другой: запахом кофе в семь утра, книгой на подлокотнике кресла, голосом, который говорил «послушай» перед каждым важным. Думал об этом голосе. Просил его ответить.
Блюдце не двигалось.
Пять минут. Десять. Эллен открыла один глаз, посмотрела на Гарри с выражением человека, чьи подозрения постепенно подтверждаются, и снова закрыла — из вежливости, надо полагать, или из профессиональной привычки дожидаться окончательных результатов.
А потом блюдце дрогнуло.
Не сразу — сначала была вибрация, едва ощутимая, как будто под столом прошёл по рельсам далёкий поезд. Потом — движение: медленное, неуверенное, почти вопросительное. Блюдце поехало к буквам, остановилось, поехало снова.
Э.
Пауза.
Л.
Гарри почувствовал, как что-то сжалось у него в груди — не страх, что-то другое, острее и глубже страха.
Е.
Смотрел на доску, не в силах отвести взгляд — как не отводят взгляд от вещи, в реальность которой не верил, а она тем не менее происходит: прямо сейчас, при четырёх свидетелях, без возможности списать на случайность.
Н.
Четыре буквы. Её имя — почти.
Он хотел что-то сказать. Не успел.
Блюдце сделало едва заметное движение — не к следующей букве, а в сторону, будто что-то на долю секунды сместилось, изменилось, будто то, что управляло им, отвлеклось или задумалось или переменило намерение, — и остановилось на букве, которую никто не ждал.
Н.
Пауза.
Потом — ничего. Блюдце стояло на месте. Свечи горели. Море гудело.
Гарри поднял взгляд.
Марджори сидела совершенно прямо, глаза открыты, лицо абсолютно неподвижно — но в этой неподвижности не было спокойствия, было что-то другое, что-то, что бывает, когда человек изо всех сил держит лицо, потому что если отпустит — случится что-то непоправимое.
Эллен смотрела на доску. Её профессиональный скептицизм исчез — просто исчез, как исчезает выражение с лица человека, когда он видит нечто, которое не вписывается ни в одну из известных ему категорий.
Сара не смотрела на доску.
Сара смотрела в угол комнаты — в тёмный угол за спиной Гарри, туда, куда не доставал свет свечей, — и губы её беззвучно двигались. Она произносила что-то — без звука, одними губами — и то, что она произносила, было, судя по артикуляции, одним словом. Одним именем.
Гарри обернулся.
В углу не было никого.
Только темнота — обычная, плотная темнота старого здания — и запах, появившийся неизвестно когда: тина, йод, что-то гнилостно-сладкое, почти неуловимое, будто кто-то на секунду открыл окно, выходящее не на гавань, а на солончаки, и сразу закрыл.
Он посмотрел на окно.
Оно было закрыто.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
НАРУШЕННЫЙ ШОВ
Глава 4. Игла
В субботу утром Гарри проснулся раньше обычного — не от звука, просто открыл глаза в темноте и сразу понял, что больше не заснёт.
Повторял её про себя — не словом, просто образом: то скольжение блюдца вбок, та пауза перед остановкой — и не мог решить, что это было. Случайность — рука дрогнула, угол наклона стола, элементарная физика. Или не случайность. Или что-то среднее, для чего не было юридического термина, а значит, и слова.
Встал, оделся, спустился на кухню, сварил кофе — привычные движения, привычный запах — сел за стол и открыл блокнот.
Написал: ЭЛЕН — N. Посмотрел. Зачеркнул, написал рядом: NEEDLE. Посмотрел ещё раз. Закрыл блокнот, убрал в карман.
За окном начинало светать — медленно, нехотя, будто свет сомневался, стоит ли.
Думал о трёх женщинах.
О том, как Марджори сидела прямо и держала лицо — с такой силой, с таким напряжением в каждой мышце, что это само по себе было ответом на вопрос, который он ещё не успел задать. О том, как Эллен смотрела на доску — не скептически, не иронически, а с выражением человека, обнаружившего в знакомом тексте фразу, которой там не должно быть, — а она там есть, чёрным по белому. О Саре — о её беззвучно движущихся губах, о том углу, куда она смотрела, о том имени, которое она произносила без звука.
Он не спросил, что это было за имя. Нужно было — и не спросил, потому что в той комнате было что-то, что делало любой вопрос неуместным, почти бестактным, как вопрос на похоронах в самую неподходящую минуту.
Гарри открыл ноутбук.
Он не привык искать ответы в интернете — для этого существовали книги, архивы, люди, знающие больше и готовые говорить. Но сейчас было раннее субботнее утро, и он напечатал в строке поиска три слова: Блэквуд Болотный Портной.
Результатов оказалось немного — старый городок, старое дело, старая пресса. Несколько строк в региональной хронике за август восемьдесят шестого. Краткое упоминание в сборнике нераскрытых преступлений Йоркшира. Любительский сайт о криминальной истории севера Англии — текст написан плохо, факты перепутаны, но кое-что там было.
Три жертвы — молодые женщины от двадцати до двадцати восьми лет. Тела найдены на солончаках к северу от города: в августе, сентябре и октябре восемьдесят шестого. Характерная деталь, давшая убийце прозвище: губы жертв зашиты грубой бечевой — стежки аккуратные, равномерные, как портновский шов. Следствие длилось восемь месяцев. Главный подозреваемый — некий Томас Клифф, местный житель — бесследно исчез в ноябре того же года, до предъявления обвинения. Дело закрыто в восемьдесят седьмом за отсутствием доказательной базы.
Третья жертва не была найдена.
Прочитал дважды. Закрыл ноутбук и долго сидел, глядя на поверхность кухонного стола — на царапину у правого края, которую знал наизусть: Элеонора однажды поставила туда горячую кастрюлю и потом долго расстраивалась.
Третья жертва не была найдена.
Сара Хилл сидела вчера вечером за этим же столом, смотрела в тёмный угол и беззвучно произносила губами имя. Её сестра была старше на четыре года, звали её Дороти, и Дороти исчезла — когда? В восемьдесят шестом. В октябре восемьдесят шестого.
Открыл блокнот.
Написал: Дороти Хилл. Октябрь 1986. Подчеркнул. Ниже: Третья.
Поставил точку. Посмотрел на страницу.
За окном туман лежал на нижнем городе плотным белым слоем — сквозь него едва угадывались крыши складов, и ещё дальше, совсем смутно — тёмная горизонтальная полоса моря. С севера, едва ощутимо, тянуло чем-то — не запахом даже, просто намёком на запах: сырым, йодистым, чуть сладковатым.
Гарри встал, подошёл к окну и закрыл форточку.
Запах остался.
В то же утро, в семь сорок пять, Марджори Кертис стояла у окна своей гостиной и смотрела на Клифф-роуд.
Она не спала с половины второго.
Это случалось с ней — бессонница была старой знакомой, приходившей в определённые периоды с той же пунктуальностью, с какой она сама являлась на деловые встречи. Обычно умела с ней справляться: читала, молилась, перебирала список дел на следующий день — всё это помогало, создавало ощущение порядка, который был для неё не просто привычкой, а несущей конструкцией, на которой держалось всё остальное.
Сегодня ночью не помогло ничего.
Она стояла у окна и смотрела на дорогу, уходящую вниз, к порту, — на мокрую брусчатку, на жёлтый конус фонаря, который в тумане расплывался в бесформатное пятно, на тёмный силуэт конторы внизу. Смотрела на это здание и думала о том, о чём не думала сорок лет — не потому что забыла, а потому что научилась не думать так же методично и тщательно, как научилась составлять завещания и держать спину прямо.
NEEDLE.
Пять букв. Блюдце двигалось уверенно — не так, как двигается блюдце под дрожащими руками испуганных людей, а иначе: целенаправленно, почти деловито, как будто то, что им управляло, знало, что хочет сказать, и говорило без лишних слов.