Петр Сойфер – Спиритический сеанс (страница 1)
Петр Сойфер
Спиритический сеанс
Доктор Пётр Сойфер
СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС
Роман
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
АРХИТЕКТУРА СКОРБИ
Глава 1. Там, где стоит туман
В субботу утром Гарри проснулся раньше обычного — не от звука, просто открыл глаза в темноте и сразу понял, что больше не заснёт.
Это было его утреннее занятие — стоять вот так, с кружкой в руке, и смотреть, как туман лежит над нижним городом, над крышами складов, над тёмной полосой воды, неотличимой в такую погоду от неба. Кофе он не чувствовал — просто держал кружку, потому что руки должны быть чем-то заняты, иначе они начинают искать то, чего давно нет.
Элеонора умерла в феврале. Семь месяцев назад — или семь месяцев и четыре дня, он не считал, он просто знал это, как знал номера параграфов земельного кодекса и сроки исковой давности: без усилия, как вещь, которая однажды вошла в тебя и осталась.
Контора просыпалась медленно. Снизу, из архива, доносился негромкий механический звук — это старый обогреватель щёлкал и гудел, прогревая помещение, где вдоль стен стояли стеллажи с папками, датированными с шестьдесят третьего года по нынешний день: завещания, дарственные, земельные сделки, доверенности — вся тихая бухгалтерия человеческих жизней, аккуратно расставленная по годам. Гарри иногда думал, что если бы архив сгорел, Блэквуд-он-Си потерял бы что-то важное — не документы, а память о том, что здесь жили, покупали, умирали, передавали детям и снова умирали поколение за поколением, и всё это лежало здесь, подшитое и заверенное.
Он поставил кружку на подоконник.
За окном туман немного сдвинулся — не рассеялся, просто переместился, открыв на секунду тёмный силуэт причала и сразу же закрыв его снова, как будто показал и передумал. Море было там — Гарри знал это, но не видел, только слышал: низкий, ровный, никогда не останавливающийся гул, который жил в стенах этого здания так же давно, как само здание.
Бывший портовый склад. Построен в тысяча восемьсот девяносто первом году, если верить документам, которые он сам же и хранил. Кирпич тёмно-коричневый, почти чёрный от соли и времени. Потолки высокие — слишком высокие для нотариальной конторы, так что верхняя часть комнаты всегда была немного лишней, немного пустой, немного холодной — пространство там не знало, чем себя занять. Элеонора говорила, что это здание дышит. Говорила это без мистики, просто как факт: зимой оно сжимается, летом расширяется, и если прислушаться ночью, можно услышать, как оно скрипит — медленно, глубоко, изнутри.
Гарри прислушался.
Здание скрипело.
Он взял со стола блокнот — обычный, в твёрдой обложке, — открыл на первой чистой странице. Написал дату. Подержал ручку над бумагой секунды три. Закрыл блокнот и убрал его обратно.
Тридцать лет в профессии, где от формулировки зависела юридическая сила документа, воспитали в нём привычку думать словами чёткими, однозначными, не допускающими толкований. А сейчас слов не было. Было только это: туман за окном, скрип здания, кружка с остывшим кофе и ощущение, что что-то нужно сделать, но он не понимает что.
Элеонора увлеклась этим за два года до смерти.
Сначала он не придавал этому значения — решил, что это очередное увлечение, как акварели, которые она бросила через три месяца, или итальянский, который так и не был закончен. Но это оказалось другим. Она читала много и серьёзно — не беллетристику, а Блаватскую, Штайнера, старые протоколы Общества психических исследований, которые выписывала из лондонских букинистов и которые приходили в бурых конвертах, пахнущих чужими библиотеками. Она делала заметки на полях — мелким, аккуратным почерком, который Гарри всегда любил и который теперь был везде: на страницах книг, на стикерах в кухонном шкафу, на обороте старых квитанций, которые он до сих пор находил в карманах пальто.
Потом появился кружок.
Собирались раз в две недели — у миссис Олдхэм на Черч-стрит, женщины примерно одного с Элеонорой возраста, вдовы в основном, хотя не все. Элеонора никогда не называла это спиритическим сеансом — говорила «встреча», говорила «мы практикуем», говорила «это скорее медитация». Гарри не возражал и не иронизировал — он был достаточно умён, чтобы понимать: когда человек искренне ищет что-то, высмеивать направление поиска значит высмеивать саму потребность. А потребность у Элеоноры была настоящей, он это видел — в том, как она возвращалась с этих встреч: тихая, немного отстранённая, как человек, который только что был где-то далеко и ещё не вернулся до конца.
Однажды она попросила его прийти.
— Просто посмотри, — сказала она. — Не надо ни во что верить. Просто посмотри.
Он пришёл. Один раз, потом ещё раз, потом ещё — не потому что убеждался, а потому что она просила и потому что в комнате у миссис Олдхэм было что-то такое, что он не мог объяснить себе в юридических терминах, а других терминов у него не было. Блюдце двигалось — он видел это своими глазами, сидя в двух метрах и не касаясь стола. Женщины плакали — не театрально, а тихо, как плачут, когда получают то, чего давно ждали. Элеонора держала его за руку и смотрела на доску с таким выражением, с каким смотрят на письмо от человека, которого считали потерянным.
Он так и не понял, верит ли он в это. Но понял другое: она верила, а значит, где-то в этом была правда, которую он не мог нотариально заверить и не мог опровергнуть. И если существовал хоть один способ задать ей вопрос — неважно какой, неважно как, — он был обязан попробовать. Не как мистик. Как муж, который не успел спросить кое-что важное.
Реально так же, как реальны были боли в её спине, диагноз в октябре, и то, как за четыре месяца она стала меньше и тише, пока в феврале не перестала дышать — в три часа ночи, держа его за руку с той же спокойной уверенностью, с которой держала её у миссис Олдхэм.
После похорон он вернулся в контору и попытался работать.
Три месяца он работал — исправно, методично, как хорошо настроенная машина, которая не знает, что делать с тишиной в механизме. А потом однажды вечером, в пятницу, достал из шкафа старую деревянную доску с буквами — Элеонора купила её где-то, он не помнил где, — поставил на чертёжный стол, который всё ещё стоял в комнате на втором этаже, и долго смотрел на неё в темноте, не зажигая света.
Объявление о кружке он повесил в «Якоре» и в аптеке. Формулировка была нейтральной — «встречи для тех, кто потерял близких» — потому что Блэквуд был маленьким городом, где церковь Святого Михаила стояла на главной улице и священник знал всех по имени. Гарри не нуждался в скандале. Он нуждался в четырёх руках на доске и в тишине, достаточно глубокой, чтобы услышать то, чего, возможно, нет.
Марджори Кертис позвонила на следующий день после того, как он повесил объявление.
Три месяца назад его попросили об одной странной услуге.
Марджори Кертис — вдова, клиентка конторы с восемьдесят девятого года, автор трёх последовательных завещаний, каждое чуть более аккуратно составленное, чем предыдущее, — пришла к нему не по делу. Просто зашла, села напротив, сложила руки на коленях и сказала, что они с подругами хотели бы арендовать комнату. Для собраний. Небольшую, закрытую. Желательно вечером по пятницам.
— Для каких собраний? — спросил он.
Марджори посмотрела на него с той особой мягкостью, которая у очень воспитанных людей заменяет уклончивость.
— Для разговоров, — сказала она. — С теми, кого уже нет.
Гарри тогда решил, что речь идёт о молитвенном кружке. Или о чём-то вроде того — он не вдавался в подробности, потому что в тот момент ему это казалось неважным. Он сдал им комнату на втором этаже — ту самую, где Элеонора однажды поставила старый чертёжный стол, который не влезал больше никуда, и который с тех пор так там и стоял, потому что никто не удосужился его вынести.
Потом пришли ещё две женщины — Эллен Тейлор и Сара Хилл, — каждая по отдельному делу, и каждая так или иначе упомянула пятничные вечера. Эллен — вскользь, как будто это было неважно. Сара — вообще не словами, просто спросила, есть ли у него запасные ключи от второго этажа, и посмотрела при этом так, что он сказал «да» прежде, чем успел подумать.
Гарри посмотрел на стеллаж у стены.
Среди прочих папок там стояла одна, которую он достал неделю назад и с тех пор несколько раз перекладывал с места на место, не открывая: папка с документами на это здание за восемьдесят шестой год.
Восемьдесят шестой год.
Он оставил папку на месте и пошёл вниз — принять первых посетителей, подписать первые бумаги, сделать всё то, из чего состоял его день: аккуратный, предсказуемый, правильно оформленный день нотариуса в маленьком приморском городе, где всё давно решено, всё давно записано и всё давно заверено печатью.
На лестнице он остановился.
Снизу, из-за закрытой двери архива, снова донёсся звук — не обогреватель на этот раз. Что-то другое. Тихое, металлическое, похожее на щелчок. Или на два щелчка подряд. Он постоял секунду, прислушиваясь. Тишина.
Он спустился.
Дверь архива была заперта, как и должна была быть. За окном туман стоял на месте. Море гудело — ровно, неостановимо, как всегда.
Гарри Мортимер открыл контору, сел за стол и стал ждать первого посетителя.
Пятница была через три дня.
Глава 2. Три женщины в тумане