Петр Сойфер – Что остается (страница 7)

Он услышал её шаги на крыльце, потом звук ключа в замке — она тоже пришла с ключом, тоже в последний раз. Дверь открылась, и в прихожей раздался звук её шагов по голому паркету — другой звук, чем был всегда, когда здесь лежал ковёр, гулкий и чёткий, как шаги в церкви.

— Джереми, — сказала она из прихожей. Не вопросительно и не удивлённо — просто констатация: он здесь.

— В гостиной, — ответил он.

Она вошла.

Паула была в сером пальто и с зонтиком в руке — зонтик был мокрым, она закрыла его у двери, но не поставила в подставку, которой больше не было, просто держала в руке. Она остановилась на пороге гостиной и посмотрела на пустую комнату так же, как он смотрел несколько минут назад — тем же медленным взглядом, который обходит пространство по периметру и возвращается ни с чем. Потом посмотрела на него.

Она выглядела хорошо. Он каждый раз это думал, когда видел её в последние месяцы, после того как они приняли решение, — она выглядела лучше, чем в последние годы брака, чуть легче, что ли, как будто что-то перестало давить. Он не знал, обижаться на это или нет, и решил не обижаться.

— Ты рано приехал, — сказала она.

— Пробок не было.

Она кивнула. Он кивнул. Они стояли в пустой гостиной своего бывшего дома и смотрели друг на друга с той вежливой осторожностью, которая установилась между ними после разговора в феврале — того разговора, когда они наконец сказали вслух то, что оба знали уже несколько лет, и после которого стало, как ни странно, легче.

— Паркет красивый, — сказала Паула.

— Я не знал, что он такой, — ответил Джереми.

Она чуть улыбнулась — не широко, просто чуть — и прошла в комнату, встала рядом с ним у окна. Они смотрели на сад вместе, и дождь за стеклом становился чуть гуще, и гортензии за забором качались от ветра, синие и упрямые в своём октябрьском цветении.

— Гортензии будут цвести ещё недели две, — сказала она. — Я сказала агенту, чтобы предупредил новых хозяев: их не нужно трогать до ноября.

— Они послушают?

— Не знаю. Надеюсь.

Он мог бы сказать что-нибудь о том, что это уже не их дело — что новые хозяева сделают с садом что захотят, что гортензии больше не их забота. Он не сказал. Потому что это было бы правдой, но не всей правдой, а той её частью, которая режет без необходимости.

— Я привёз документы, — сказал он вместо этого. — Можем начать, когда будешь готова.

— Да, — сказала она. — Давай начнём.

Они отошли от окна и сели на подоконник — единственное место в комнате, где можно было сесть, потому что больше не было ничего. Это было немного нелепо — два взрослых человека, сидящих на подоконнике с папкой документов между ними — и в этой нелепости было что-то неожиданно человеческое, не укладывавшееся ни в какую смету.

Джереми открыл папку.

Глава 2. Смета

Папка была толстой.

Джереми потратил на неё две недели — не потому что раздел имущества был сложным, они оба работали, у обоих было своё, пересечений оказалось меньше, чем он ожидал, — а потому что он не умел делать ничего вполсилы, и если уж браться за документы, то так, чтобы всё было чисто, без хвостов, без вопросов, которые всплывут через год. Это был его способ совладать с тем, для чего не было другого инструмента: превратить в задачу, решить задачу, закрыть папку.

За двадцать лет она изучила этот механизм досконально: когда Джереми чего-то боялся или не знал, как поступить, он составлял документ. Бюджет на отпуск, план ремонта, сравнительная таблица пенсионных фондов — всё это появлялось в моменты, когда другой человек позвонил бы другу или просто посидел с этим в тишине. Она не считала это недостатком — просто особенностью, как его привычка есть суп, остудив его до комнатной температуры, или читать только бумажные книги, хотя у него было три электронных устройства. Просто черты, которые знаешь так хорошо, что перестаёшь их замечать, пока вдруг не окажешься на подоконнике пустого дома и не поймёшь, что больше не будешь их замечать никогда.

— Итак, — сказал Джереми и достал первый лист. — Счёт в Сити-банке закрыт, средства разделены согласно договорённости в августе. Брокерский счёт — я перевёл твою долю в пятницу, тебе должно было прийти подтверждение.

— Пришло, — сказала Паула.

— Хорошо. Дальше — загородный дом в Порт-Таунсенде. Здесь чуть сложнее, потому что ипотека ещё не закрыта, и нам нужно либо продавать сейчас, либо один из нас выкупает долю другого. Я подготовил оба варианта.

Он протянул ей лист. Паула взяла его, посмотрела — цифры, два столбца, аккуратные заголовки. Он всегда делал заголовки, даже в личных записях.

— Я думала об этом, — сказала она. — Я бы хотела сохранить Порт-Таунсенд.

Джереми кивнул. Он ожидал этого — она любила этот дом больше него, проводила там каждое лето, пока он оставался в городе с работой и обещаниями приехать на выходных, которые выполнял примерно в половине случаев.

— Тогда второй вариант, — сказал он. — Ты выкупаешь мою долю по оценочной стоимости, я выхожу из ипотеки. Банк дал предварительное согласие, нужно только твоё заявление.

— Хорошо.

— Я подготовил проект заявления, здесь.

Паула взяла его, прочитала, кивнула. Они сидели на подоконнике, и дождь за стеклом усиливался — уже не взвесь, а настоящий дождь, тихий и ровный, тот сиэтловский дождь, который не пугает и не раздражает, а просто является фоном, постоянным и привычным, как гул холодильника в ночной квартире.

— Машины, — продолжил Джереми. — Здесь всё просто, у каждого своя. Страховки уже переоформлены.

— Да.

— Пенсионные накопления — каждый сохраняет свои, мы об этом договорились в марте.

— Да.

Он листал страницы, она слушала, иногда кивала, иногда задавала короткий вопрос о сроках или налоговых последствиях — всё то, что нужно было уточнить и что не требовало ничего, кроме точного ответа. Они говорили как два человека, завершающих совместный проект — профессионально, без лишних слов, с тем взаимным уважением к чужому времени, которое вырабатывается в рабочих отношениях. Это было бы хорошим разговором, если бы они были партнёрами по бизнесу. Это было странным разговором, потому что они были мужем и женой.

Двадцать лет.

Джереми дошёл до последней страницы — сводная таблица, всё вместе, итоговые суммы, подписи внизу. Он достал ручку и расписался там, где было его место, потом протянул ручку Пауле. Она взяла её, поднесла к бумаге и остановилась.

Не надолго — секунды три, может, четыре. Просто держала ручку над строчкой для подписи и смотрела на неё. Потом расписалась — ровно, без нажима, своей обычной подписью, которую он знал так же хорошо, как знают что-то, что видели тысячи раз на совместных документах, совместных открытках, совместных списках покупок.

— Всё, — сказал он.

— Всё, — повторила она.

Она вернула ему ручку, он убрал подписанные листы обратно в папку и закрыл её. Папка лежала между ними на подоконнике, и за окном шёл дождь, и в пустой комнате не было ничего, кроме них двоих и этой папки и паркета с вмятиной от дивана в углу.

Пауза затянулась на несколько секунд дольше, чем должна была.

Джереми понял, что должен был сказать что-нибудь деловое — что-то про агента, про передачу ключей, про сроки. Он открыл рот и не сказал ничего делового, потому что в этот момент из кухни донёсся звук — тихий, совершенно конкретный звук: капля воды, упавшая с крана в пустую раковину. Один звук в абсолютно пустом доме, где больше нечему было его поглощать.

Паула услышала тоже. Он видел по тому, как она чуть повернула голову.

— Кран на кухне всегда капал, — сказала она.

— Я знаю. Я четыре раза вызывал сантехника.

— В марте прошлого года ты был в Чикаго, — сказала она. — Вызывала я.

— Тогда четыре, — согласился он.

Капля снова упала в раковину, гулко и отчётливо, и этот звук в пустом доме был непропорционально громким — как бывает громким всё, что остаётся, когда всё остальное уже унесли.

— Новые хозяева починят, — сказал Джереми.

— Или привыкнут, — сказала Паула.

Он посмотрел на неё. Она смотрела на папку с документами — не на него, на папку, и в её взгляде было что-то, что он не умел назвать точно, но узнавал: то выражение, которое появлялось у неё, когда она думала о чём-то одном, а говорила о другом.

— Паула, — сказал он.

— Да.

Он не продолжил сразу. За окном дождь усилился ещё немного, и сад стал размытым и тёмным, и гортензии за забором качались сильнее, и капля продолжала капать в кухне, методично и без остановки, как будто у неё было своё расписание.

— Нам нужно поговорить о подписке на стриминг, — сказал он наконец.

— Что? — сказала она.

— Совместная подписка. Netflix. Она оформлена на мою карту, но привязана к общему аккаунту. Нужно либо разделить, либо один из нас отписывается.

Она смотрела на него секунду, потом опустила взгляд обратно на папку.

— Хорошо, — сказала она ровно. — Отпишись. Я заведу свой.

— Хорошо.