Петр Сойфер – Что остается (страница 8)

Они снова замолчали.

Капля упала в раковину. Потом ещё одна. Потом ещё.

Глава 3. Мелочи

Первой была подписка.

Потом — совместный аккаунт в аптечной сети, который они завели семь лет назад ради накопительных скидок и про который оба забыли до этой минуты. Джереми достал телефон и начал листать приложение, и они сидели рядом на подоконнике и смотрели на экран, на котором была история их совместных покупок за семь лет — детальная, безжалостная, в обратном хронологическом порядке, от последнего визита Паулы в августе к самому началу, к 2017 году, когда они ещё покупали одно и то же, потому что жили одной жизнью и не делили её на его и её.

— Здесь можно просто удалить один профиль, — сказал Джереми.

— Удали мой, — сказала Паула. — У меня карточка другой сети.

Он удалил. Это заняло тридцать секунд.

Потом была страховка на дом в Порт-Таунсенде — её нужно было переоформить на Паулу, и для этого требовался звонок в страховую, который она пообещала сделать сама на следующей неделе. Потом — совместный абонемент в спортивный клуб, который они брали каждый январь с намерением ходить регулярно и который оба использовали реже, чем собирались, по разным расписаниям, почти не пересекаясь даже там. Абонемент истекал в декабре, и они решили просто не продлевать — каждый сам.

Потом Джереми заглянул в список ещё раз и нашёл там кое-что, о чём не думал.

— Клуб любителей вина, — сказал он.

Паула посмотрела на него.

— Ящик в квартал, — продолжил он. — Итальянское, преимущественно. Оформлено на меня, доставка шла сюда.

Пауза.

— Я помню, — сказала она.

Он помнил тоже. Они записались туда на третий год брака — после поездки в Тоскану, которая была их лучшим совместным путешествием, единственным, когда они оба не торопились и не думали о работе и просто ездили из деревни в деревню и пили вино на закате и разговаривали о том, о чём не разговаривали дома. Клуб был идеей Паулы — попыткой привезти что-то от той поездки домой, сохранить что-то от того настроения. Джереми тогда согласился без энтузиазма, но потом привык, и каждый квартал, когда приходил ящик, он чувствовал что-то похожее на удовольствие, хотя никогда особенно это не выражал.

— Отменить? — спросил он.

— Или оставь себе, — сказала Паула. — Ты же пьёшь.

— Ты тоже.

— Я заведу свою подписку. Что-нибудь другое.

Он кивнул и отметил в телефоне — переоформить на себя. Это было практичное решение, единственно разумное — и он смотрел на эту пометку в телефоне и думал о том, что в следующий раз, когда придёт ящик, он откроет его один — просто ящик с вином, и ничего больше.

Паула встала с подоконника.

Она поставила сумку на пол и, не объясняя, вышла в коридор — он услышал, как её шаги пошли по лестнице наверх.

Он подождал несколько минут, потом тоже встал.

Он прошёл в кухню.

Кран капал — методично, раз в несколько секунд, каждая капля звучала отдельно и отчётливо в пустом пространстве. Джереми подошёл к раковине и попробовал завернуть кран плотнее — это помогло на несколько секунд, потом капля упала снова, и он оставил кран в покое, прислонившись к столешнице, глядя в окно над раковиной — в сад с задней стороны дома, где была деревянная терраса и яблоня, которую они посадили на пятый год и которая начала нормально плодоносить только на восьмой, и то не каждый год.

Он видел яблоки на дереве — небольшие, тёмно-красные, несколько штук ещё держались на ветках, остальные уже лежали в мокрой траве под деревом. Паула не успела их собрать до переезда, или не захотела, или решила оставить. Яблоки лежали в мокрой траве, и никто их не подберёт, и к зиме они сгниют, и это нормально, это то, что происходит с яблоками, которые не собирают.

Он услышал её шаги на лестнице — она спускалась.

Паула вошла в кухню и остановилась на пороге, глядя на него у раковины. Он не знал, как долго она стояла наверху — несколько минут, не больше, но что-то в её лице изменилось, стало чуть менее сосредоточенным, чуть менее деловым, как будто наверху, в пустых комнатах, она оставила что-то, что несла всё утро.

— Яблоки, — сказала она, посмотрев в окно.

— Я вижу.

— Я хотела собрать. Не успела.

— Ничего.

— Знаю, что ничего. — Она помолчала. — Просто жалко.

Он не ответил, потому что не знал, что ответить, и потому что она, кажется, не ждала ответа. Она подошла к окну и встала рядом с ним, и они смотрели на яблоню вместе, как смотрели много раз из этого окна — на снег, на весенние цветы соседского сада, на грозу, на ту августовскую ночь несколько лет назад, когда было северное сияние, неожиданное и почти невозможное для этих широт, и они стояли здесь и смотрели на него молча, и это был один из тех редких моментов, когда между ними не было расстояния.

— Помнишь северное сияние? — спросила она.

— Помню. Две тысячи девятнадцатый.

— Это было красиво, — сказала она. Не с тоской — просто как факт, как запись в архиве: это было красиво, это было, это существовало.

— Да.

Они стояли у окна ещё минуту, потом Паула отошла и начала открывать шкафчики — один за другим, методично, проверяя, не осталось ли чего-нибудь. В большинстве шкафчиков было пусто, но в самом дальнем, в углу над холодильником, куда никто никогда не залезал без стремянки, она нашла две кружки.

Она вытащила их и поставила на столешницу.

Джереми посмотрел на кружки.

Он помнил их — большие, тёмно-синие, с белыми буквами «UW» — Вашингтонский университет, они купили их на каком-то университетском мероприятии лет пятнадцать назад, и кружки каким-то образом пережили несколько переездов и реорганизаций кухонного шкафа и осели в этом верхнем углу, откуда их никто не доставал, потому что неудобно, и не выбрасывал, потому что незачем.

— Я не знала, что они здесь, — сказала Паула.

— Я тоже.

Она взяла одну кружку в руки и посмотрела на неё — просто посмотрела, с тем выражением, с которым смотрят на найденную вещь, которую давно считали потерянной и уже не искали.

— Что с ними делать? — спросила она.

Это был простой вопрос о двух кружках, и он требовал простого ответа — возьми себе, или выбрось, или отдай в благотворительность. Но в пустом доме, где единственными звуками были дождь за окном и капающий кран, этот вопрос прозвучал иначе, весомее, чем должен был прозвучать вопрос о кружках.

Джереми взял вторую кружку.

— Возьмём по одной, — сказал он.

Паула посмотрела на него — коротко, чуть удивлённо, как будто не ожидала именно этого ответа. Потом кивнула.

— Хорошо.

Они стояли на кухне, каждый со своей синей кружкой в руке, и дождь шёл за окном, и кран капал, и яблоки лежали в мокрой траве под деревом в саду, и в этой сцене было что-то настолько обыденное и настолько невозможное одновременно, что Джереми почувствовал то же лёгкое головокружение, что и в начале, у рododендрона, — только теперь оно было другим, не тревожным, а каким-то почти освобождающим, как бывает, когда долго держишь что-то тяжёлое и наконец ставишь на землю.

— Джереми, — сказала она.

— Что?

— Оставь библиотеку, — сказала она. — Просто на минуту.

Он оставил библиотеку.

За окном дождь продолжал идти — ровный, терпеливый, сиэтловский.

Глава 4. Гулкость

Звуки пустого дома были отдельным явлением.

Джереми понял это, когда поднялся на второй этаж — не сразу вслед за Паулой, а минут через десять, после того как она спустилась и они постояли у окна и поговорили о северном сиянии и о яблоках. Он поднялся просто потому что хотел пройтись сам, посмотреть в последний раз, и уже на лестнице почувствовал, что дом звучит иначе, чем звучал, когда был жилым. Не тише и не громче — иначе, с другим качеством звука, как бывает в концертном зале до того, как пришла публика: пространство то же, акустика та же, но без людей и вещей звук не поглощается, а отражается, и каждый шаг, каждый скрип половицы, каждый порыв ветра за окном приобретает объём и отчётливость, которых не было раньше.

В коридоре второго этажа остался единственный ковёр — узкий, тёмно-бордовый, купленный в антикварной лавке в Портленде на третий год после переезда в этот дом, и он лежал здесь с тех пор, немного вытертый посередине там, где ходили чаще всего. Джереми остановился и посмотрел на эту вытертую полосу — след двадцати лет ежедневного движения по одному и тому же маршруту, из спальни в ванную и обратно, туда и обратно, пока ворс не истёрся до основы. Он подумал, что новые хозяева, скорее всего, выбросят этот ковёр в первую неделю, и это было нормально, это было их право, просто он стоял и смотрел на вытертую полосу и думал о том, сколько утр она видела.

Он зашёл в их бывшую спальню.

Здесь была самая сильная пустота — не потому что комната была большой, а потому что именно здесь отсутствие вещей ощущалось острее всего. Там, где стояла их кровать, на полу остались четыре небольших углубления — следы от ножек, вдавленные в паркет за двадцать лет. Он смотрел на эти четыре точки и думал о том, что они точнее любого документа обозначают, где именно проходила их жизнь — не в каком городе, не в каком доме, а вот здесь, в этом прямоугольнике между четырьмя точками на полу.

Окно спальни выходило на улицу, и дождь бил в стекло чуть сильнее, чем на кухне, — там была защита навеса, здесь ничего. Джереми подошёл к окну и посмотрел на улицу: мокрый асфальт, голые ветви клёна напротив, его машина на подъездной дорожке и рядом — её машина, серая, чуть меньше его, с той царапиной на заднем бампере, которую она сделала два года назад на парковке торгового центра и про которую говорила, что обязательно починит, но так и не починила. Он смотрел на эту царапину и чувствовал что-то, чему не мог подобрать точного названия, — не нежность и не жалость, что-то среднее между ними, что-то, что бывает, когда знаешь о человеке такие мелкие, ненужные, совершенно частные вещи, которые никто больше не знает.