Петр Сойфер – Чистый разум (страница 3)
— Здесь всегда так тихо? — спросил он.
— Посторонний шум снижает когнитивную продуктивность на тридцать один процент, — ответила Eva, не оборачиваясь. — Акустика здания спроектирована для поглощения нецелевых частот.
Alexei хотел спросить, что такое «нецелевые частоты», но они уже остановились перед высокой дверью без ручки. Дверь открылась сама.
Зал осознания
Помещение было круглым.
В центре — кресло из материала, который выглядел как застывший жидкий металл. В нём сидел Оппенгейм. Он не читал, не смотрел в экран. Он сидел совершенно неподвижно, глядя в точку перед собой — не в стену, не в пол, а именно в точку, как будто наблюдал за чем-то, невидимым для обычного человека.
Он был именно таким, каким выглядел на экране. Серый костюм. Кожа без единого изъяна. И та же пугающая симметрия лица — левая и правая стороны зеркально точны, как у компьютерного рендера. Живые лица так не выглядят. В живом лице всегда есть асимметрия — след эмоций, которые тянули мышцы в разные стороны на протяжении всей жизни. У Оппенгейма этого следа не было.
Как будто он никогда не смеялся так, чтобы один глаз прищурился сильнее другого. Никогда не хмурился от неожиданности. Никогда не кривил рот от боли.
— Садитесь, Alexei, — сказал он, не поворачивая головы. Голос был тот же, что на экране: мягкий, точный, с немецкой выверенностью каждого слога. — Я рад, что вы приняли приглашение.
Alexei сел напротив. И только тут, с расстояния двух метров, заметил главную деталь, которую невозможно было увидеть на видео.
От Оппенгейма ничем не пахло.
Совсем. Ни парфюмом, ни мылом, ни кофе, ни просто человеческим теплом, которое есть у любого живого тела в закрытом помещении. Он был как вакуум в человеческой форме — присутствие без запаха, без следа, без той невидимой химии, которую мы чувствуем раньше, чем успеваем подумать.
Это длилось секунду. Потом Оппенгейм заговорил, и Alexei забыл об этом.
Разговор
— Знаете, почему большинство людей никогда не реализуют свой потенциал? — Оппенгейм встал. Его движения были плавными и экономными — ни одного лишнего жеста, как у хирурга, привыкшего работать в ограниченном пространстве. — Не потому что им не хватает интеллекта. Не потому что они ленивы. Потому что их разум постоянно занят самосаботажем. Пока вы пытаетесь решить задачу, ваш мозг спрашивает: достаточно ли я умён для этого? Что подумают коллеги? Не поздно ли мне в тридцать два начинать сначала?
Alexei почувствовал укол — слово «тридцать два» прозвучало точно, как прицельный выстрел. Он не говорил Оппенгейму свой возраст. Хотя нет — говорил. В анкете.
— Вы — коллекция биологических компромиссов, Alexei. Ваш страх, ваши сомнения, ваша привычка откладывать — это не характер. Это эволюционный мусор, накопленный за миллионы лет. Мозг, который развивался для выживания в саванне, пытается управлять карьерой финансового аналитика в двадцать первом веке. Неудивительно, что система даёт сбои.
Он подошёл вплотную и посмотрел на Alexei сверху вниз. С этого расстояния отсутствие запаха было совершенно отчётливым — как тихий звон в ушах, который замечаешь только когда всё остальное смолкает.
— Я предлагаю вам не мотивацию. Я предлагаю вам инженерное решение. NeuroFlex и нейростимуляция «Венца» перестроят ваши синаптические связи таким образом, что шум прекратится. Не потому что вы научитесь его игнорировать — а потому что его источник будет устранён. Представьте: тишина не как усилие, а как естественное состояние.
Alexei представил. Это было несложно — он так давно хотел именно этого, что образ возник мгновенно: он за рабочим столом, и в голове нет ничего, кроме задачи. Никакого фонового шума из завтрашних тревог и вчерашних сожалений. Только работа. Только результат.
— Сколько времени это занимает? — спросил он.
— Первые изменения — в течение суток после процедуры, — ответил Оппенгейм. Он произнёс это так же, как произнёс бы технические характеристики двигателя. — Полная адаптация — две-три недели.
— Побочные эффекты?
Оппенгейм чуть наклонил голову. Именно чуть — на столько градусов, на сколько нужно, чтобы это выглядело как человеческий жест, не больше.
— Это описано в соглашении.
Соглашение
Планшет появился в руках Евы бесшумно — Alexei даже не заметил, когда она подошла. Он взял планшет. На экране был документ.
ЛИЦЕНЗИОННОЕ СОГЛАШЕНИЕ КОНЕЧНОГО ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ Проект «Апекс» / CORA Institute Версия 4.1.2 — стандартная
...участник даёт согласие на проведение процедур
нейростимуляции и введение препарата NeuroFlex...
...возможные адаптационные изменения включают:
реструктуризацию эмоциональных паттернов,
изменение социальных приоритетов,
временную деперсонализацию (см. Приложение C)...
...участник принимает к сведению, что субъективные
переживания, классифицируемые как «личность»,
могут претерпевать необратимые изменения...
[прокрутить вниз для принятия условий]
Alexei пролистал. Текст был длинным — страниц двадцать, набранных мелким шрифтом с обилием юридических конструкций. Слова «реструктуризация эмоциональных паттернов» и «необратимые изменения» прошли мимо — они утонули в массиве других слов, как тонут все важные вещи, написанные мелким шрифтом.
В конце документа была одна строчка, напечатанная курсивом, заметно меньшим кеглем, чем всё остальное:
Он не дочитал до этой строчки.
— У вас есть вопросы? — спросил Оппенгейм.
Alexei поднял на него взгляд. Оппенгейм стоял в трёх шагах и смотрел на него с тем выражением, которое Alexei к этому моменту уже научился читать: не нетерпение, не давление — просто абсолютная уверенность в том, что произойдёт дальше. Как инженер, наблюдающий за тем, как система работает ровно так, как была спроектирована.
Вопросов не было. Не потому что их не существовало — а потому что Alexei не хотел их задавать. Он приехал сюда не за сомнениями. Сомнений у него было достаточно дома, в квартире с тремя мониторами и книгами с ровными корешками. Он приехал за противоположным.
Он приложил палец к сенсору в правом нижнем углу экрана.
Планшет тихо пискнул. «Подпись принята».
— Отлично, — сказал Оппенгейм. Это было первое слово с какой-либо интонацией за всё время разговора — и интонация была не тёплой и не холодной. Она была удовлетворённой. Так говорит человек, который поставил последнюю запятую в документе, над которым работал тридцать лет. — Процедура начнётся завтра утром. Eva проводит вас в вашу комнату.
Он уже отворачивался, когда Alexei вдруг спросил — сам не зная зачем:
— А вы сами проходили через это?
Оппенгейм остановился. Повернулся. Посмотрел на Alexei долго — дольше, чем требовал вопрос.
— Я был первым, — сказал он наконец.
И улыбнулся. Обе стороны лица — одновременно, с механической точностью.
Ночь перед
Комната была белой. Кровать — жёсткой, но не неудобно. Никаких украшений, никаких зеркал, никаких лишних поверхностей. Один стакан воды на тумбочке.
Alexei лежал и смотрел в потолок. Тот же жест, что и неделю назад в своей квартире, — но другой. Тогда потолок давил. Сейчас он просто был.
Он думал об Оппенгейме. Об его лице без асимметрии. Об отсутствии запаха. Об этой паузе перед «я был первым».
Он думал: что именно он потерял, чтобы стать тем, кем стал? И тут же поправил себя — нет, неправильный вопрос. Правильный вопрос: что он приобрёл?
Посмотрел на Еву. Она была совершенной. Спокойной. Ей не нужен был магний-глицинат. Ей не нужны были двадцать три открытые вкладки в браузере и цитаты на стенах.
За окном шумели сосны. Единственный нецелевой звук, который архитектура здания не могла полностью поглотить.
В 22:40 Alexei уснул — быстро и без усилий, чего с ним не случалось уже несколько лет.
Утром его ждала процедура.
Он был готов.
* **