Петр Сойфер – Чистый разум (страница 4)
Глава 3. Великая тишина
Процедурный зал
Процедурный зал находился на третьем подземном уровне.
Это был единственный этаж CORA, где не было окон — даже имитации окон, даже подсвеченных панелей под стекло, которые на верхних уровнях создавали иллюзию естественного освещения. Здесь был просто ровный белый свет, исходящий отовсюду и ниоткуда, без источника и без тени. Свет, в котором невозможно было определить время суток, сторону света или глубину пространства.
Когда Alexei вошёл, его первой мыслью было: здесь нет верха и низа. Потом он понял, что это не архитектурная ошибка. Это тоже было частью дизайна.
Кресло в центре зала напоминало те, что стоят у стоматологов, — если бы стоматология однажды решила окончательно избавиться от всего, что напоминает пациенту о его теле. Никаких подголовников с бумажными салфетками. Никаких металлических лотков с инструментами. Просто форма, точно повторяющая контур человеческого тела в положении полулёжа, из материала, который был одновременно твёрдым и мягким — как будто кресло подстраивалось под него в режиме реального времени.
Рядом стоял низкий стол. На нём — «Венец».
Вблизи он выглядел иначе, чем на промо-материалах CORA: не футуристический обруч из рекламного видео, а что-то более органическое — тонкое кольцо из матового полимера телесного цвета, почти незаметное, с рядом микроэлектродов по внутренней стороне. Каждый электрод заканчивался иглой толщиной в человеческий волос. Они были направлены внутрь.
Рядом с «Венцом» лежал инжектор. Не шприц — устройство размером с авторучку, без иглы, с небольшим резервуаром, заполненным жидкостью перламутрового цвета. NeuroFlex мерцал изнутри — не светился, именно мерцал, едва уловимо, как будто внутри капсулы была заключена сжиженная молния в состоянии покоя.
Ева и инжектор
Ева стояла у стола. Она надела тонкие перчатки — белые, облегающие, — и взяла инжектор с такой точностью движения, которая приходит либо от многолетней тренировки, либо от полного отсутствия сомнений в том, что делаешь.
— Расположитесь удобно, — сказала она. — Вам не нужно ничего делать.
Alexei лёг в кресло. Оно приняло его форму — медленно, почти незаметно, как тёплая вода принимает форму тела. Ева подошла сзади и надела «Венец». Электроды коснулись кожи головы — не болезненно, просто лёгкое давление в нескольких точках одновременно, как пальцы, которые знают, где именно нужно нажать.
— Инжектор работает через кожу, — сказал голос Оппенгейма. Alexei не услышал, как тот вошёл. Оппенгейм стоял у стены, скрестив руки, с видом человека, который наблюдает за отлаженным процессом. — Никаких игл, никакого повреждения тканей. Молекулы NeuroFlex достаточно малы, чтобы проходить через эпидермис напрямую. Мы называем это тихим входом.
«Тихий вход». Alexei запомнил это словосочетание. Потом, позже, он будет думать, что это была самая честная вещь, которую Оппенгейм ему сказал: вход действительно был тихим. Настолько тихим, что он не заметил момента, когда всё изменилось.
Ева поднесла инжектор к его виску. Лёгкое тепло — едва ощутимое, как дыхание с расстояния в сантиметр. Тихий щелчок.
Вот и всё.
Эффект прозрачности
Сначала — вкус.
Медь и мята на корне языка, хотя он ничего не глотал. Потом лёгкое жжение в переносице, как от холодного воздуха. Потом — звук. Высокий, очень тихий, почти за порогом слышимости — как будто где-то в глубине черепа кто-то очень аккуратно, очень методично настраивал инструмент.
И потом мир изменился.
Не резко. Не как переключение канала. Скорее как когда долго живёшь рядом с шумной дорогой и однажды ночью движение прекращается — и ты вдруг понимаешь, какой была тишина до того, как ты перестал её замечать.
Фоновый шум в голове — тот бесконечный поток, который Alexei принимал за мышление, — просто остановился. Не заглох, не затих — именно остановился, как останавливается старый холодильник, и ты только тогда понимаешь, что он гудел всё время, пока жил рядом с тобой. Обрывки вчерашнего разговора с коллегой. Недоделанная таблица. Тревожное ощущение, что он что-то забыл. Голос, напоминающий, что маме не позвонил уже три недели. Всё это было — и вдруг его не стало.
Наступила Великая Тишина.
Alexei открыл глаза.
Белый свет процедурного зала ударил с неожиданной чёткостью — не ярче, чем раньше, но детальнее. Он видел структуру поверхности кресла — микротекстуру материала, которую раньше не заметил бы. Видел тончайшие линии сварки на металлическом столе. Видел, как в воздухе медленно движутся частицы пыли — и мозг, не напрягаясь, просто выдал их количество: двести восемнадцать в видимом секторе.
Это не было усилием. Это было просто — как дышать.
ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА Уровень кортизола: снижен на 43% Частота сердечных сокращений: 58 уд/мин Когнитивная фокусировка: активна Фоновые процессы: отключены Статус: ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ — НОМИНАЛЬНАЯ
— Как вы себя чувствуете? — спросил Оппенгейм.
Alexei прислушался к себе. Раньше на этот вопрос он бы ответил что-то вроде «немного странно, но в целом нормально, голова чуть кружится». Сейчас он почувствовал, как мозг проводит самодиагностику — быстро, методично, как программа, запущенная впервые на чистой системе.
— Пульс пятьдесят восемь, — сказал он. — Кортизол снижен, я чувствую это по тому, как изменилось давление в висках. Визуальная резкость повышена. Я слышу вентиляцию здания — раньше не слышал. Частота приблизительно сорок герц, правый канал чуть громче левого.
Он остановился. Прислушался к тому, что только что произнёс.
— Я чувствую... — он попробовал найти слово. — Функциональность.
Оппенгейм кивнул. Один раз. Точно.
Первое удаление
— Я хочу показать вам кое-что, — сказал Оппенгейм и протянул планшет.
На экране была фотография.
Женщина лет шестидесяти, снятая на каком-то семейном празднике — судя по фону, день рождения. Она смеялась, чуть запрокинув голову, с той несамосознательной радостью, которая бывает только у людей, которые в этот момент совсем не думают о том, как они выглядят. На ней было светлое платье. В руке — бокал с чем-то красным. Рядом — чья-то рука, обрезанная краем кадра. Его рука.
Это была его мать. Фотография из его телефона — он не давал разрешения на доступ к галерее, но это тоже было сейчас неважно.
Раньше этот снимок вызывал у него сложное, многослойное ощущение: тепло и одновременно укол вины за то, что звонит редко. Нежность и одновременно лёгкое раздражение от того, что она всегда волнуется. Желание оказаться там, на том празднике, и одновременно облегчение, что он не там. Живой, противоречивый, человеческий клубок.
Сейчас Alexei посмотрел на фотографию.
Объект: женщина, возраст ~60 лет. Биологическая связь: мать (первая степень родства). Последний контакт: 23 дня назад. Эмоциональная история: активна. Текущая значимость для задач: низкая. Статус: неактивно.
Боли не было. Не было и нежности. Не было вины, не было тепла. Фотография была просто набором данных о человеке, с которым у него имелась биологическая связь первой степени. Женщина смеялась на снимке — мышцы зигоматикус майор и орбикулярис окули, характерный паттерн для искренней эмоции, — но это было просто наблюдение, не переживание.
Он почувствовал странное, чистое облегчение. Как будто снял тяжёлый рюкзак, который носил так долго, что перестал замечать его вес — и только сейчас, без него, понял, как давило.
— Вы чувствуете грусть? — спросил Оппенгейм.
Alexei подумал. Честно, без спешки.
— Нет. — Пауза. — Грусть — это сожаление о ресурсах, которые нельзя вернуть. Это нелогично.
Оппенгейм взял планшет обратно. На его лице не было торжества — только та же удовлетворённость точно работающего механизма.
— Именно, — сказал он. — Именно.
Ева, стоявшая у стены, слегка наклонила голову. Это было похоже на одобрение — если бы одобрение могло существовать без эмоции, стоящей за ним.
После
Процедура официально длилась сорок минут. Для Alexei она длилась значительно меньше — не потому что он потерял сознание, а потому что его восприятие времени изменилось. Время перестало быть непрерывным потоком с привкусом тревоги — оно стало просто последовательностью моментов, каждый из которых имел ровно столько веса, сколько информации нёс.
Он вышел из процедурного зала в 11:47 — Eva проводила его до лифта и сообщила, что обед в 13:00, отдых рекомендован, вопросы можно задать куратору. Ещё она передала ему небольшой контейнер — семь капсул NeuroFlex, по одной на каждый день до следующего сеанса. «Ежедневный приём обязателен, — сказала она. — Препарат накопительный. Без поддерживающей дозы эффект начнёт угасать через сорок восемь — семьдесят два часа. Сеансы с «Венцом» — раз в неделю, по расписанию». Она произнесла это тем же тоном, которым говорила бы о расписании уборки помещений. Потом повернулась и ушла, и Alexei заметил, что смотрит ей вслед — не потому что она красива или интересна, а потому что её движения теперь воспринимались иначе. Как образцовая модель. Как то, каким должно быть тело, освобождённое от лишних команд.