Петр Люкимсон – Бааль Шем-Тов. Личность. Чудеса. Легенды. Учение хасидизма (страница 70)
Примечательна в этом смысле история, рассказанная р. Меиром Маргалиотом о том, как однажды Бешт по дороге в Броды ненадолго заехал в Городенку. Р. Меир, которому еще только предстояло стать знаменитым раввином, уже был приверженцем Бешта и взялся сопровождать его до Бродов.
В Бродах Бешт остановился на постоялом дворе как обычный средней руки торговец, и никто не оказал ему внимание, кроме двоих — один был из числа местных знатоков Торы, а другой — богатеем. Спустя несколько дней у Бешта кончились деньги, и он велел извозчику готовиться в дорогу.
Узнав о безденежье Бешта, р. Меир сообщил этим двоим, что тот собирается уезжать, а заодно прозрачно намекнул, что учитель находится на мели. Б-гач, придя в первый раз, дал Бешту золотой червонец (который он и потратил на проживание в Бродах), и решил перед отъездом дать еще один. Но Бешт вернул червонец богачу, велев разделить его пополам: 12 злотых дать тем, кто учит Тору и Кабалу в местном клойзе, добавив, что видел Шхину над клойзом, а другие двенадцать злотых поделить между местными бедняками.
Увидев, что Бешт снова остался без гроша в кармане, р. Меир почувствовал, как у него защемило сердце.
— Зачем вы так поступили — ведь у вашей чести нет ни гроша на дорожные расходы? — спросил он.
На что Бешт со смехом ответил:
— Будь уверен, пока жив Г-сподь, нам не о чем беспокоиться.
И действительно: как только Бешт и р. Меир добрались до Радзивиллова, к нему за исцелением повалили жители города. Так было и в других местечках, и в итоге домой он вернулся с деньгами.
Как мы уже говорили, одним из самых больших человеческих пороков Бешт считал гордыню, а одной из самых больших добродетелей — скромность. Сам он был чрезвычайно скромным, чуждавшимся любых почестей и возвышения человеком, и чтобы понять это, достаточно вспомнить, как не хотелось ему «раскрывать» себя людям.
Но таким он сумел остаться и до конца жизни.
Временами, видимо, эти почести были ему приятны, и у него возникал соблазн воспринять их как должное, но Бешт в таких случаях тут же одергивал себя и старался выработать линию поведения, которая напомнила присутствующим, что он считает почести и проявление подобострастия неуместными.
Так, по рассказу р. Аарона из Меджибожа, однажды Бешт в очередной раз направился в Броды вместе со своим писарем р. Цви, но вынужден был заночевать неподалеку от города. Ночью р. Цви проснулся от какого-то странного стука и увидел, что Бешт сидит на кровати, чем-то явно напуган, да еще так, что его колени трясутся от страха так, что бьются друг о друга — и именно этот их перестук и разбудил р. Цви.
На вопрос р. Цви, что случилось, отчего он так напуган, Бешт ответил: — Пришел ко мне мой учитель и спросил: «Кто выше — ты или Авраам, праотец наш?!». Бешт удивленно спросил, к чему Ахи Ашилони задает столь нелепый вопрос? «Придешь в Броды, и устроят там тебе торжественную встречу, и если ты не остережёшься, то погубишь все, что было до сих пор», — поведал ему пророк. «И вот я перепуган до крайности!» — пояснил Бешт.
В Бродах и в самом деле к Бешту вышли навстречу именитые мужи города в праздничных одеждах и стали всячески выражать свое почтение. Но Бешт в ответ на это отошел к лошадям, и стал их поглаживать и похлопывать, ясно давая понять, что подобный излишне почетный прием ему неприятен.
По свидетельству р. Яакова-Йосефа из Полонного, Бешт постоянно молился, чтобы о нем говорили хулу — считая, что подобные поношения идут ему на пользу куда больше, чем почести.
И все же правильнее, наверное, было бы говорить о том, что Бешту претило как ложная скромность и показное смирение, так и проявление гордыни — особенно, в тех случаях, когда гордец хотел возвыситься над другим евреем, используя для этого знания Торы или даже в какой-то другой области.
В связи с этим нельзя не вспомнить историю, связанную с назначением р. Йехиэля-Михла раввином Гродно. После того, как р. Йехиэль-Михл прочитал в синагоге свою первую субботнюю проповедь в качестве городского раввина, в синагоге возникли большие споры. Особенно каверзные вопросы новому раввину задавал некий еврей по прозвищу р. Михл-судья.
Р. Иехиэль-Михл пообещал ответить на все вопросы за третьей трапезой, которая одновременно была чем-то вроде торжественного банкета в честь нового духовного лидера общины.
За столом р. Михл-судья уселся рядом с р. Йехиэлем-Михлом, а великий знаток Торы р. Зеэв Кицес сел на другом конце стола. Но, понимая, что р. Йехиэлю-Михлу в ходе дискуссии может потребоваться помощь р. Кицеса, Бешт бросил последнему через стол: «Ненавижу скромников! Поди сюда и сядь!».
Р. Зеэв Кицес пересел поближе, и во время начавшейся дискуссии разбил доводы р. Михла-судьи вдребезги. Судья пытался настоять на своем, всячески изворачивался, не желая признать поражения, пока, наконец, Бешт не сказал: «Хватит портить мне застолье!». Авторитет его к тому времени уже был так огромен, что все немедленно замолчали.
На следующий день Бешт и р. Йехиэль-Михл собрались ехать в ближайшую деревню на обрезание, и р. Михл и р. Зеэв Кицес поехали с ними. В пути р. Михл затеял спор об исчислениии звезд, и вдруг р. Зеэв Кицес[252] проявил себя в качестве большого знатока астрономии, чем немало удивил своего оппонента.
Когда Бешт собрался уезжать, у него возникли опасения, что р. Зеэв Кицес возгордился настолько, что начнет допекать и р. Йехиэля-Михла, и тогда он, отобрал у р. Зеэва не только те знания, которые вложил в него, чтобы тот мог одержать победу над р. Михлом-судьей, но и те, которые он приобрел самостоятельно.
Так в мгновение ока р. Зеэв Кицес стал полной невеждой. В полночь он, как обычно, встал, чтобы учить Гемару, Галаху и Рамбама, и вдруг обнаружил, что читает текст — и не понимает ни слова! Решив, что выпил на ночь слишком много спиртного, р. Зеэв Кицес закрыл книгу, покурил трубочку и пошёл спать. Но утром после молитвы он снова по обыкновению сел учить Тору, и снова обнаружил, что ничего не понимает.
Тогда он сообразил, что все это устроил Бешт и обратился к нему с мольбою: «Учитель, верни мне мои знания!».
«Разве Тору изучают для того, чтобы состязаться и спорить?» — с упреком сказал ему Бешт. И тогда р. Зеэв устыдился пробудившейся в нем гордыни и с тех пор стал полным праведником.
Из всех дошедших до нас сведений о Беште известно, что в будние дни он ел обычно крайне мало. Не исключено, что эта умеренность в еде сформировалась у него еще в годы полуголодного детства и окончательно закрепилась во время отшельнической жизни в Карпатах.
В то же время по субботам и в праздники Бешт не чурался хорошего застолья и мог пропустить рюмку-другую спиртного. Больше того: похоже, он был ценителем хорошего вина — вспомним историю о его болезни, посланной вместо ограбления, и его шутливую фразу о том, что ради такого хорошего вина стоило и поболеть.
В другой истории во время нахождения Бешта в Валахии радушный хозяин дома поднес ему чарку чрезвычайно крепкого вина. «Хорошо твое вино, только чарка мала!» — сказал Бешт, осушив рюмку. Хозяин в ответ заметил, что в большом количестве такое вино пить опасно. «Я этого не боюсь!» — ответил Бешт, и когда ему поднесли большую чарку того же вина, осушил ее залпом.
Срезу после этого все находившиеся за столом увидели, что лицо Бешта сильно побагровело, волосы встали дыбом, глаза, казалось, вылезли из орбит. Но тут Бешт провел ладонью по глазам, и спустя мгновение снова стоял перед всеми как ни в чем ни бывало, совершенно трезвый.
«Говорили наши мудрецы: „Вино пьянит, а страх отрезвляет!“. Когда я представил себе величие Б-га Всевышнего, то страх и трепет охватили меня от Его величия, и сразу развеялись винные пары!» — объяснил Бешт произошедшую с ним перемену.
Несомненно одно: вкушение еды было для Бешта не просто процессом поглощения пищи и наслаждения ее вкусом, но и формой служения Всевышнему, который, как и молитва, должен был сопровождаться особой «каваной», некой каббалистической интенцией.
Так, однажды во время трапезы по поводу выкупа первенца, когда она вроде бы подходила к концу, Бешт вдруг взял кусок хлеба, начал жевать и внезапно лицо его покраснело, и он словно окаменел.
Сидевшие за столом перепугались, решив, что Бешт подавился, однако р. Зеэв Кицес, который к тому времени был уже хорошо знаком с поведением Бешта, вглядевшись в его лицо, понял, что тот находится в своем обычном состоянии транса, и велел оставить учителя в покое.
Через какое-то время Бешт пришел в себя, а на вопрос, что с ним такое было, пояснил: «Принявшись за этот кусок хлеба, я проникся тем направлением мысли, которое было у учителя нашего Моше, когда его в первый раз кормила Ципора. И лишь достиг я нужной силы „каваны“, как пришел Моше рабейну, и случилось то, что случилось».[253] Хотя о том, что именно случилось, нам остается только строить догадки.
Поясняя отношение Бешта к еде, его внук вспоминал, как тот объяснял значение слов псалма «Есть будут смиренные и насытятся» (Пс., 22:27). Бешт добавлял к этому стиху слова мудрецов Талмуда «Человеку всегда следует есть на треть меньше, чем ему хочется, дабы не вскипели в нем страсти» и продолжал: «Выходит, человеку, который удостоился смирения и никогда не гневается (ибо гнев — порождение гордыни), можно есть до полного насыщения. Об этом сказано: „Есть будут смиренные и насытятся“ — то есть их мерой может быть насыщение. Еще сказано: „Праведник ест, чтобы насытить душу“ (Мишлей, 13:25). И вот как благословляет Всевышний народ Израиля: „… и будете есть хлеб свой досыта“ (Ваикра, 26:5)».