Петр Люкимсон – Бааль Шем-Тов. Личность. Чудеса. Легенды. Учение хасидизма (страница 68)

Необходимо заметить, что по понятиям того времени Б-гобоязненный еврей не должен заговаривать с незнакомой женщиной, и уж тем более, это не подобает раввину и знатоку Торы. Но Бешта эти воззрения, похоже, не смущали. Он не позволял себе высокомерия по отношению ни к одному человеку, вне зависимости от его материального достатка или общественного статуса. Как, впрочем, не спускал никому и высокомерия и дерзости по отношению к себе, отвечая обычно тем, что выставлял такого хама на посмешище.

Каким же образом, постоянная сосредоточенность на Торе, пребывание в состоянии «двейкута» с Творцом сочеталось у Бешта с подобной общительностью?

Сам Бешт как-то рассказал р. Яакову-Йосефу из Полонного, что он действительно какое-то время из-за непрерывного «двейкута» не мог общаться с людьми и зачастую отвечал на те или иные вопросы невпопад. Но затем его наставник Ахия Ашилони объяснил, что он каждый день должен читать определённым образом 119-й и еще несколько псалмов, и тогда вполне сможет совмещать состояние «приникновения» к Всевышнему с нормальным общением с людьми, и с тех пор Бешт каждый день читал эти псалмы.

Отметим также, что одной из характерных особенностей повседневной жизни Бешта было окунание в микву — куда более частое, чем было принято у большинства евреев того времени. Он отправлялся в микву не только перед каждой утренней молитвой, но при первом же возможном случае, а также если ему было необходимо получить помощь Свыше и найти ответ на тот или иной мучивший его вопрос. Бешт не раз говорил, что именно в момент погружения в микву его посещали различные видения, открывались величайшие тайны Торы, и он начинал «видеть мир от края до края». При этом одним из нововведений Бешта, воспринятым его последователями, стал подогрев воды в микве[248].

Кстати, почти нигде не пишут об огромном чувстве юмора Бешта, а между тем во многих историях он предстает весельчаком, балагуром, любящим и ценящим хорошую шутку, и при случае способным и сам удачно пошутить.

Судя по дошедшим до нас историям о его жизни, Бешт отнюдь не был вспыльчив, а если все же по какому-то поводу гневался, то умел признавать ошибки. Один из дошедших до нас случаев неоправданной вспышки гнева Бешта связан с необычайно тяжелым Судным днем, о котором будет рассказано в главе «Ребе».

Озабоченный готовящимся в Небесном суде тяжелым приговором всей еврейской общине Западной Украины и Польши, Бешт ни с того, ни с сего разгневался на своих сторонников, специально приехавших в Меджибож, чтобы провести вместе с ним этот важнейший праздник.

Гости поспешили покинуть Меджибож, но понимая, что случилось нечто из ряда вон выходящее, отрядили в местечко посланника — чтобы тот попытался разузнать, что же все-таки произошло. Подойдя к двери дома Бешта, посланник услышал, как его жена Хана упрекает мужа за его вспышку, а Бешт, опершись обеими руками о столешницу, склонил голову и сказал: «Принимаю упрек!». И сразу после этого послал за гостями, чтобы их уговорили вернуться.

Жил Бешт, как мы уже говорили, небогато, и уж точно без всякой роскоши. Некоторые источники утверждают, что он до самой смерти пребывал в крайней нужде, но это, безусловно, не совсем так.

Бешт действительно жил в Меджибоже в выделенном ему общиной относительно небольшом, но все же достаточно просторном одноэтажном доме (судя по всему, двухэтажных домов в то время в местечке вообще не было), но, как мы уже говорили, в последние годы его жизни к дому был пристроен небольшой флигель с одной комнатой, в которой Бешт любил время от времени уединяться.

При доме была небольшая конюшня, и у Бешта была не только собственная телега с лошадьми, в которой он путешествовал то один, то с учениками, но и кучер-нееврей Алексей, действующий во многих историях о Беште.

Был у него и слуга — как правило, молодой человек, выполнявший роль прислуги и секретаря одновременно. Обычно он оставлял эту, заметим, считавшуюся весьма почетной должность после женитьбы, и хасиды Бешта тут же находили ему замену. Наиболее знаменитым его слугой был р. Якель (Яаков), который, согласно завещанию самого Бешта, после его смерти зарабатывал на жизнь тем, что разъезжал по миру и делился воспоминаниями о своем великом хозяине. С этой деятельностью р. Якеля тоже связана одна из известных историй о Бааль-Шем-Тове.

Во всем, что касалось одежды, он тоже был весьма скромен, и даже, как мы помним, в какой-то период ходил в дырявых сапогах и латанной-перелатанной одежде. В меджибожский период своей деятельности он уже, разумеется, не ходил в обносках, но и не носил роскошных шуб и вообще какой-либо дорогой одежды, предпочитая одеваться добротно, но с той же скромностью, что и простые евреи.

До наших дней дошли три личные вещи Бешта — знаменитая трубка, подаренная ему главой опришков Довбушем, кисет и бекеша. Хасиды относятся к этим вещам как к святым реликвиям. Время от времени выставляются на аукционы и каждый раз находят тех, кто готов выложить за них немалые суммы.

Любопытно, что, по Бешту, одежда человека и то, что с ней происходит, является отражением происходящего с душой ее владельца. К примеру, если портной при пошиве испортил одежду, и она нуждается в исправлении («тикуне»). Но хасид должен из этого сделать вывод, что ему следует что-то исправить в себе самом, а саму испорченную одежду следует подарить бедным или дать пожертвование в размере ее стоимости.

Из вышесказанного, кстати, следует, какое огромное значение придавал Бешт помощи беднякам, всячески поощрял к ней своих хасидов, и сам по возможности щедро ее отвешивал.

Как-то (возможно, еще до переселения в Меджибож, в Тлусте, а может, и в Меджибоже) дети посетовали Бешту на нужду и лишения, на что он им ответил: — Написано в «Мидраш Шмуэль»: «И да будут бедняками домочадцы твои», что является парафразом известной максимы трактата «Пиркей Авот» («Поучения отцов») «Да будут бедняки твоими домочадцами» — то есть Бешт имел в виду, что еврей должен помогать нуждающимся братьям, даже если он сам живет в бедности.

В другой раз Бешт как-то пошел вместе с сыном, р. Цви, который тогда был еще ребенком, выразить почтение местному раввину. Богатый дом последнего, обилие в нем серебряных подсвечников и посуды потряс мальчика. Бешт это заметил, и на обратном пути сказал:

— Чувствую тебе досадно, что у твоего отца нет серебряных вещей?

— Да, — подтвердил маленький Цви.

— Даже если бы у твоего отца были деньги на серебряные вещи, он бы лучше кормил бедных, а остаток кидал в кружку для милостыни, — ответил Бешт.

Почти все поступавшие к нему от множащихся день ото дня сторонников деньги (а среди них были очень состоятельные люди), Бешт тратил на помощь беднякам, иногда раздавая на эти цели все до последнего гроша.

Агнон в своей антологии «Рассказы о Беште» описывает отношение Бешта к вопросам заработка и пропитания следующим образом:

«Бешт никуда не ездил, покуда жена его не приносила ему счета за муку, и мясо, и прочие потребные для дома вещи, за которые была должна лавочникам. Только увидев, что долги весьма выросли, он был вынужден уезжать [на заработки].

Однажды принесла она ему счет. И полагала, что он уедет. И вот, прошло несколько дней, а он не поехал. Тем временем долги росли. Пришла и положила перед ним новый счет.

Сказал ей: „Что это, что ты отправляешь меня? Видишь эту печку? Если пожелаю, она тотчас обратится в золото. Полагаешь, чудодейственными Именами? Спаси Б-г, только силой молитвы. Только вот стыжусь я Создателя моего просить у Него такие вещи“»[249].

Еще одна история, приводимая великим писателем, свидетельствует о том, что во всем, что касалось материальной стороны жизни, Бешт целиком полагался на Б-га и, одновременно, полагал, что в награду за праведный образ жизни Тот никогда не оставит его без пропитания:

«Один раз не было у него денег на то, чтобы встретить субботу.

В канун субботы пошел в час утренней стражи к одному человеку, стукнул тому в окно и сказал ему: „Нужно мне на то, чтобы встретить субботу“. И сразу же ушел. Тотчас встал тот человек с постели и вышел вон посмотреть, кто стучал ему в окно.

Побежал за Бештом, догнал и сказал ему: „Если нужны тебе деньги на все, что потребно для встречи субботы, отчего же ты убежал, а не подождал, пока дам тебе?“.

А тот человек не знал, что Бешт перед ним, потому что никогда его не видел. Сказал ему Бешт: „От начала мира, когда рождается человек, заработок и пропитание его рождаются с ним. Только вот по грехам своим должен человек в поте лица добывать пропитание. Есть люди, пропитание которых в доме их, а есть такие, кто вдали от дома должны искать свой хлеб. Мне же, по делам моим, великий труд не потребен, а довольно и малого поступка. И как я сделал, что положено мне для пропитания моего, то, конечно, поможет мне Г-сподь, благословен Он. И не важно мне, дашь ты мне или нет“»[250].

Другие источники рассказывают почти то же самое.

«Однажды, — повествует „Шивхей Бешт“, — вернулся он с большими деньгами, заплатил все долги, раздавал милостыню и спрашивал у людей, на какое доброе дело потратить остаток казны. Тем временем его жена взяла немного денег, сказав себе: „Несколько дней мне не надо будет одалживаться“. Ночью не шло у него служение. Смекнув, он пришел домой и сказал: „Признавайтесь, кто брал мои деньги!“. Созналась жена, что взяла из его денег, и отдала ему той же ночью велел он собрать нищих и разделил между ними эти деньги»[251].