Петр Кропоткин – Корреспонденции из Сибири (страница 24)
Вообще во многом поразительно здесь сходство русского человека с соседом-монголом. Конечно, сходство — всё же не тождество. Вот, например, пограничные караульные монголы — те уж вовсе ничего не делают — даже и косить не ходят. Правда, начальство заставляло их косить для зимы. Они наняли своих соседей-казаков. Казаки, бывало, накосят узенькую, в три размаха, длинную полосу; монголы умоляют уж: «довольно, довольно, когда мы всё это соберем?» и ухаживают за казаками, кормят напропалую, поят «ханшиной» (водкой), как будто они уж нивесть какой подвиг сделали, что накосили столько сена. А для них оно, пожалуй, и подвиг, так как с косами они теперь только знакомятся, большею же частию косят большим ножом вроде серпа, а бывает что и руками нарывают. Живут, впрочем, эти монголы очень бедно. Но они нетребовательны: была бы буда (просо), а чаю напиться можно у русских. А главное, был бы табак в «каптурге» (кисете), «аргалу» же (бычьего или скотского помета) в степи везде довольно, следовательно, в юрте будет тепло и в дырявой шубе, которая служит ему и зиму, [и] лето.
Современная летопись. 1864. № 33. С. 5–7.
[XIV]
Хабаровка, 8 июля 1864 г.
В этом письме я попрошу вас представить себе тех аргунских и ононских казаков, которых я старался очертить в предыдущем письме, вызванных по жребию или другим причинам из Забайкалья на этот Амур, который был тогда так страшен для всех. Рассказы об ужасных голодовках, трудностях плавания, лишениях и т. п. дошли уже тогда до Забайкалья и, само собою, в преувеличенном виде. Теперь казаки, прежде не видевшие другой реки, кроме своих мелких в вершинах Онона и Аргуни, очутились на паромах на широком, бурливом Амуре. Кое-как доплыли они, впрочем, и вот они высажены на такое место, где, на основании приблизительной тридцативерстной дистанции, указано быть, например, станице Поярковой. От берега идет мелкий орешник, далее лес-черноберезник, дубняк, — правда, очень редкий. Дальше в лес боялись даже ходить на первых порах. Всплакнули казáчки. Казакам пришлось тотчас же взяться за топор, за лопату, за соху, — за работу, одним словом. Скрепя сердце и проклиная Амур, принялись они поднимать земли и, наконец, сеять озимую рожь, о которой прежде знали только понаслышке[78]. И разом, круто пришлось сделать изменение во всем образе жизни… В первые годы и скот (которого было взято ими небольшое количество) не держался. Бараны, бараны! Они так и падали… довелось проститься со щами из жирной баранины, в которой, «бывало, уж выбираешь кусок синего мяса, и то еще найдешь ли, нет ли, — гольный жир», — с грустью говорил мне один казак на Амуре.
И вдруг, вместо прежнего безделья, целый год «работай, паши, а всё никак не можем справиться, против забайкальского». — «И никогда не справимся: там и не сеяли, да был хлеб, знай себе только с крюком поезживай».
Но человек ко всему приноровляется, и вот в каком виде представляются станицы 2-го конного полка теперь, через семь лет после переселения[79]. Прежде всего вас поражает форменность станицы: дома поставлены в линию вдоль берега на определенных интервалах, иногда задами «к Онону», «к Аргуни», как и теперь еще казаки по старой привычке зовут Амур. Дворы огорожены довольно хорошо, в некоторых дворах видится крошечный амбар. Да большего и не нужно: хлеб складывается на пашне же в небольшие скирды, и хозяева, по мере надобности, ездят туда молотить, привозя домой молоченый хлеб небольшими частями. Во дворе погреб, — но в очень жалком виде: во время высокой воды все погреба бывают залиты водою, которая иногда остается там и на зиму. У некоторых хозяев, побогаче, виднеется небольшая, простейшего устройства, одноконная мельница; в одной станице я видел даже и ветряную мельницу (которых в Забайкалье почти не строят), сделанную тремя казаками сообща, — тоже вещь довольно редкая, так как компании у них не употребительны и, при странном понимании прав компаньонов, довольно невыгодны. Дома, большею частью, остались в том же виде, в котором семь лет тому назад построены солдатами линейных батальонов, — этими неутомимыми строителями, которые построили столько станиц (по 15–20 домов) и целый город (Благовещенск) с его дворцами. Вид домов невзрачен, особенно вследствие особого устройства крыш, покрытых большею частью берестой или мелкими, не скрепленными досками. Дома вообще строены наскоро, иногда людьми, прежде в руках не бравшими топора, и потому построены нехорошо. В доме видно, что всё есть необходимое для безбедного житья, но на полах не красуются уже коврики из звериных шкур, по сундукам не разложены тюменские ковры, как бывало в Забайкалье. Пища хороша, мясо у богатого казака всегда есть; хлеба — озимой и яровой ржи, пшеницы и превосходнейшей гречихи необыкновенной белизны — вдоволь. Одежда не совсем хороша; забайкальской же роскоши только следы проглядывают; там дабы, канфы дешево выменивались от монголов на скот, тут и скота очень мало, и цены на него выше[80]. Зато прекрасно родится лен и конопля. Но сеяние их и выделка своих полотен еще не вошли в обычай, и женщинам здесь не приходится, как в Западной Сибири или в большей части великороссийских губерний, подниматься в 3-м часу утра и прясть, и ткать, пока не рассветет и не придет время приниматься за другие работы.
Вообще казаку предстоит работы немало: все работы по обработке земли, а кроме того междудворная гоньба и другие повинности: например, летом плывет чиновник[81], в лодке, так как оно спокойнее, чем ехать верхом. Сплыть недолго, но затем надо завозить лодку обратно, а это, особенно, если вода большая, — громадная работа, которая требует не менее 1½ или 2 дней. Конечно, большей частью приходится это делать для ездящих без прогонов, так как лица, платящие прогоны, стараются ездить на пароходах, а так разъезжают местные военные начальники, доктор, священник, которые на разъезды не получают прогонов. Разъездов же им предстоит немало, вследствие растянутости и величины приходов, сотен и пр.
Но не одна гоньба вредит хозяйству: вот, например, в то время, когда я ехал от Благовещенска до Поярковой (середина июня), то почти всё мужское население станиц уже 18-й день как оставило домá; оно ходило верст за 150 по рекам Зее и Завитой рубить и плавить лес для сотенных школ. А как важны для хозяйства 20 дней такого времени, когда нужно сеять гречиху и поднимать залоги! Но этим не всё кончилось, — только что вернулись, как большая часть казаков должны были идти в лагерные сборы, в сотенный штаб, учиться фронтовой службе и стрельбе в цель. И это опять в то же нужное время! Собрались они 17-го июня. К счастию, через неделю могли распустить их. На другой же день
Если бы не эти и подобные занятия, отвлекающие от работ, то дело в таких местах, как долина Амура в окрестностях Благовещенска, пошло бы очень хорошо и у казаков, переселенных из 2-й конной бригады. Но сколько труда стоило казакам привыкнуть к новой трудовой обстановке! В особенности сперва трудно им было потому, что скот, непривычный к здешним кормам, страдавший от отсутствия солонцов, падал в большом количестве. А между тем тогда приходилось, как и теперь, отбывать убийственную междудворную гоньбу и также почтовую, которая была еще труднее теперешнего, так как пароходное сообщение было плохо. Особенно трудно было справиться тем, у кого семья малая и имелась одна какая-нибудь лошаденка да бык. А рядом с богатыми хозяевами довольно найдется и таких. Правда, казна старалась всячески помогать подобным беднякам, снабжая их скотом, но так как при малом количестве скота труда падает на него больше, то он вообще худо держался. Мы видим проездом только богатых хозяев, живущих хорошо, мы почти не замечаем бедных семей, к тому же имеющих часто мало рабочих рук; тем постоянно приходится бороться с нуждой. Богатые нуждаются только в деньгах: оттого с таким нетерпением бегут казáчки на пришедший пароход продавать молоко, яйца и т. п. Деньги нужны на соль, на одежду, на последнюю в особенности, так как за неимением даб пришлось обращаться к американским ситцам, привозимым иногда купцами в станицы, а эти ситцы большею частью оказывались сомнительной доброты. На них пришлось издерживать очень много, — а между тем денег добыть неоткуда: хорошо еще, если станица лежит на таком месте, куда часто заходит пароход; тогда можно продавать съестные припасы и дрова на частные пароходы (за дрова, которые ставятся для казенных пароходов, платится около 1 р. 20 к. за сажень[82], но за них сперва выдаются квитанции, по которым деньги получаются впоследствии и очень туго, так что на поставку дров для казны казаки смотрят как на повинность, которую раскладывают между собою). Но много есть станиц, лежащих в протоках или к которым пароходы редко заходят, тем решительно уже неоткуда достать денег — и приходится продавать быка или лошадь, а за этим следует уменьшение запашки, увеличение работы для оставшейся скотины и постепенное разорение. Между тем нужна одежда, соль, чай, без которого казак жить не может[83]. А кирпич стоит 1 р. 30 к. … Хлеб? Но если богатые хозяева могут уже продавать его, то бедные до настоящего времени получают только нужное для себя количество хлеба с самым незначительным разве излишком, продажа которого не доставляет возможности приобрести нужное для семьи количество денег.