Петр Кропоткин – Корреспонденции из Сибири (страница 23)
Действительно, здешние степи, в высшей степени удобные для скотоводства, не менее того удобны и для хлебопашества. От Чинданта почти во всю дорогу до Старо-Цурухайтуя тянулись перед нами необозримые, сперва совершенно ровные, потом более холмистые, но безлесные степи, покрытые на высоких местах наносною почвой, а в падинах превосходнейшим черноземом. Вдали сначала виднелись горы Ара-Булак, которые славятся своими топазами, тяжеловесами, бериллами и т. п. В падях, по многим речкам, стали появляться приисковые партии, которые с прошлого года закопошились в Забайкалье, и на которые многие безуспешно затрачивают последний капиталец. Впрочем, не всё же безуспешно: с тех пор, как вышло разрешение частным лицам искать золото в Нерчинском округе (в тех местах, где оно не было найдено горными чиновниками), заявлено уже множество мелких приисков, из которых один из лучших найден невдалеке от Читы. Если разовьются золотые промыслы, то, конечно, хлеб, овес и т. п. станут еще нужнее.
Тут же, на границе, как бы для большей противоположности всей окружающей лени и безделью, работает небольшая суконная фабрика г. Хилковского. Мысль об основании в Забайкалье суконной фабрики возникала давно, так как тут самое простое сукно привозится из Иркутской губернии, а между тем без сбыта пропадают массы шерсти от стад баранов в несколько тысяч голов (у одного хозяина) и от тех тысяч верблюдов, которые на свободе водятся в этих необозримых степях. Но приведена эта мысль в исполнение очень недавно. В настоящее время выписаны нужные машины, с большим трудом приисканы и приучены порядочные рабочие, и фабрика, с помощью конного и воловьего привода, стала вырабатывать очень прочные и мягкие солдатские сукна, показывая на деле всю добротность шерсти забайкальских баранов и верблюдов.
При этом не могу не высказать следующего: Забайкалье до такой степени богато сырыми продуктами и так бедно всякими мануфактурными изделиями, что, по моему мнению, фабричная деятельность, [с] помощью машин (рабочие руки здесь дороги по редкости населения), должна со временем получить здесь большое развитие. Фабрики суконные, стеклянные, кожевенные, канатные, винокуренные и др. найдут здесь превосходные и недорогие сырые материалы и хороший сбыт, как на месте, где все мануфактурные изделия страшно дороги, так и на Амуре[74]. В настоящее время делаются только первые опыты, и встречаются на первых порах большие затруднения, в особенности вследствие отсутствия сколько-нибудь знающих мастеровых, которых большею частию приходится выписывать из России. Но кроме того, тут много вредит и собственная техническая неопытность тех, кто устраивает фабрики. Это ведет к тому, что, видя неуспех и не вникая хорошо в причины его, люди с капиталами не решаются затрачивать их на неверные операции и с недоверием поглядывают на фабричную деятельность в Забайкалье.
Но, не уносясь в будущее, возвращаюсь к пограничным Караулам.
В стороне от дороги бродят такие же огромные стада, как и прежде, только скот становится заметно крупнее[75]. Во все стороны виднеются юрты «братских» (бурят) и тунгусов, нанимающихся в пастухи; лучше их трудно найти пастухов, так как уменье обращаться вообще со скотом, а в особенности с лошадьми доведено у них до совершенства.
Тунгусы пасут стада, а аргунские казаки живут себе, питаясь от своих громадных стад, в своих хоромах с совершенно ненужною им роскошью, зеркалами, лампами и т. п., живут не бедно, лениво: целая жизнь проходит в ленивом бездельи. Меня поражало, когда я жил в Старо-Цурухайтуе, то, что я целый день вижу хозяина дома. И дома-то он пальцем об палец не ударит, а между тем многого ему недостает. У богатого хозяина, имеющего несколько сот голов скота, не найдется запасного, лишнего ремня, нет лишнего седла, а между тем сколько шкур должно оставаться
Только тогда стряхнет казак свою лень, когда придет время накладывать тавро на жеребят в табуне. Тут настает действительный праздник: все отправляются в юрту пастуха; для праздника и бурятка принарядится в плисовый «озям» (халат), причем навешенные на голове «моржаны» (род кораллов, нанизанных на нитке) нещадно бьют ее по лицу. Более бойкие из казаков садятся на коней, берут «укрюк» — длинный шест с арканом на конце — и начинают «укрючить» коней из табуна. Выбрав свою жертву, «укрючник» во весь мах несется за ней, врезываясь в середину табуна; табунный конь, завидя укрюк, несется что есть мочи, но седок не отстает, следит за малейшим движением коня, ловко маневрируя своим, наконец, улучит минуту и накидывает укрюк. Конь не сдается, мечется во все стороны, но укрючник крепко сидит в седле, иногда даже, для большей крепости, садится за седло и так носится с конем, пока не обгонит его и не станет лицом к лицу, затягивая аркан. Тогда подскакивают пешие, хватают коня за гриву за хвост, удерживают его, пока снимется аркан и пока схвативший за хвост ловким движением сразу не повалит коня. Тогда все стоящие поблизости буряты наваливаются на свою жертву и накладывают клеймо или же надевают узду, обседлывают, и когда седок забрался раз в седло, тогда конь может уже сбивать сколько хочет, — седок засел крепко; учащенными ударами нагайки он укрощает коня и ездит до тех пор, пока не доведет его до совершенного изнеможения. Тогда конь, после целого дня такой езды, поступает уже в число выездных лошадей. В этом празднике и женщины принимают живое участие. И от них слышатся меткие замечания о достоинстве коней, и они с таким же напряженным вниманием, как и казаки, следят за укрюченьем. Впрочем, участие их в мужских конных забавах выражается не одними словами: между женщинами не редкость найти лихих ездоков, даже наездниц, которые не хуже любого наездника на скаку поднимают с земли какую-нибудь вещицу и т. п.[76]
Затем еще раз приходится приниматься за работу: мужчинам — на сенокосе, женщинам — в огороде[77]. Но сена вообще косят мало, так как табун круглый год ходит на подножном корму, а потому эта работа — и не трудная, и не продолжительная.
Прибавив к этому другие мелкие работы по хозяйству, вы получите всё, чтo делает приаргунский казак-хозяин. Ест он так, как и во сне не приснится любому русскому крестьянину: мясо составляет для него необходимость, и баранина, которую он ест, так жирна, что привела бы, я думаю, в ужас почтенного Льюиса… Поел — и на бок. — «Оттого казак и гладок (полон), что поел и на бок», — гласит местная поговорка. А уж после обеда нельзя не соблюсти «христианского обычая — семь часов отдыхать».
Так живет богатый казак-собственник. Конечно, бедный (а эти две грани довольно резко отделены) должен работать, наниматься куда-нибудь, косить на других и т. п., и богатый всячески готов теснить его, — в отводе ли сенокосов, в отбывании ли повинностей ни в чем не упустит своего, взваливает на него всякую работу, а сам только поглядывает, да
Понятно, что при таком бездельи чувственность развита непомерно. Приезжего всегда поражает то, что казак на 35–40 году совершенно седеет, но оно немудрено, тем более, что и дети не отстают от родителей, которые, впрочем, сами, своими шутками, бывают причиною их раннего развития.
Роскошь в нарядах женщин развита, говорят, до крайности: кринолин составляет уже необходимую принадлежность туалета всякой, даже небогатой женщины. Будничные наряды просты; большею частию они бывают из дешевых ситцев, простые из дабы, которая за недорогую цену приобретается от пограничных монголов; зато праздничные делаются из дорогих ситцев, шерстяных и дорогих шелковых материй. В обыкновенное время вы не увидите на казаках и их женах тканей домашнего изделия; тканье вовсе неизвестно в этих местах, да и к чему? Когда стоит только выменять кобылу — вот и чай, и одежда.
Но так живя, с тоски умрешь: необходимо развлечение. Первое развлечение составляют осенью травля лисиц и вообще всякая охота, весною — бега. На бега являются много охотников и, кроме самих бегающих, живое участие в беге принимают и зрители, которые ставят на пари по несколько голов скота из табуна и иногда, таким образом, проигрывается очень много. Третье развлечение составляют «вечорки» всяких калибров: с чаем, иногда с чаем и сахаром, с водкой и с угощеньем для девиц, со спиртом, с винами и с угощеньем и т. п. Впрочем, они знакомы уже вам по описанию их на Амуре, а так как амурская вечорка — повторение забайкальской, то я и не стану писать об этом.
Когда женщина отстряпала (а это занимает немало времени), то, за прочими мелкими работами, много остается ей свободного времени. Что же делать, как не болтать? И отсюда происходит непомерное любопытство казаков и казачек. Вы приехали на станок. Сейчас начинается угощенье, от которого напрасно и отказываться, вас заставят есть или по крайней мере пить чай. Между тем идет расспрашиванье: куда вы едете, зачем, потом «чьих вы» (вашу фамилию) и откуда вы родом. Мало того: жив ли ваш отец, ваша мать, сколько у вас братьев, моложе они или старше вас, где живут, чем занимаются, женаты ли, есть ли дети, сколько!.. И всё это с видом теплого участия (в каждой станице, заметьте). А потом всё это рассказывается по всему Караулу, приедут гости из другого Караула — им расскажут, сами поедут — и там расскажут. Действительно, о чем же и говорить, когда соберутся гости? Поговорят обо всем — и у кого какая кобыла ожеребилась, и каков жеребенок и сколько приплоду у такого-то богача, у другого и третьего. А всё времени много остается… Тогда расскажут о новом проезжем, — всем же любопытно знать…