Петр Кропоткин – Корреспонденции из Сибири (страница 16)
В Доле я шел по довольно еще отлогой покатости горы к одному дому, — покупать молока (скот есть и порядочный).
— А вот наша пшеница, — говорит одна баба, — куча навоза, и только, все сгнило.
Я нагнулся: действительно, должно быть, росла пшеница, судя по сгнившему прогоркшему колосу.
— А вот ярицу сеяли, да трава заглушила.
Трава в аршин, хлеба не видно. А рядом бьют землю лопатами, родом большой мотыки, — готовят «пашни». Напал я на одного старика, — плачет, показывает свой клочок сгнившего хлеба: «За что мы тут все пропадаем? Не дождаться нам хлеба. Уж мы просились, просились отсюда, — нет, ничего. Вот ждали, сказывали, царский адъютант проедет (генерал-адъютант Лутковский), ждали мы его, да нигде, сказывают, по деревням не заезжал[42]. Уж мы не знаем, к кому доходить», — прибавил он с желчью. Старик все плакал и твердил: «Пропадем мы тут, пропадем; худо тут, — хлебушка не родится». Крестьяне, говорят, ко всякому проезжему бросаются с такими же жалобами, особенно ко всякому, носящему военную фуражку, — просят помочь, умоляют, чтобы их переселили куда-нибудь, например, на Уссури.
Вообще не только в Доле, но и во всех этих деревнях крестьяне убедились, что тут они ничего не добьются, что труд их пропадет даром, а потому — теперь их единственное желание переселиться куда-нибудь по Уссури, к Благовещенску, куда позволят. Говорил я, например, на 3-м станке с тем богатым крестьянином, владельцем двух десятин. — Что вам была за охота переселяться из России? — «Сенокосов не было дома, да лесу не было, ну и худо. Пожелали сюда идти, ведь избавление от податей на 16 лет, от рекрутчины на 6 наборов. А теперь так сами не рады. Наши вон все просятся на Уссури. Да и я, так только говорится, жаль постройки, а и то переселился бы: здесь ведь хлеба не дождаться».
Конечно, найдутся господа, которые скажут: «Да, знаем мы этих лентяев!» С этими господами, конечно, и спорить нечего, но так как на мнения этих господ могут сослаться те, которым не хотелось бы сознаться, что поселением крестьян между Николаевском и Хабаровкой сделан громадный промах, то я нарочно и привел пример самого работящего крестьянина, владеющего самыми благоприятными условиями, — и что же он разработал в эти года? Две десятины!
Да наконец, у кого из крестьян руки не отнимутся, видя такие жалкие результаты от таких больших трудов? И слышат же при этом, как «наши же крестьяне втроем ушли в прошлом году на Завитую (речку около станции Поярковой) и сказывают, что разработали в первый же год 12 десятин, их-то стали требовать, один и вернулся, ну, хотели примерно его наказать, однако простили». — Да за что наказывать? — «А без билетов ушли все трое, жен своих здесь оставили, дескать, может, выйдет разрешение, ну, тогда семью переведут». И добро бы был недостаток в земле, — тогда занятие таких мест, как места от Хабаровки до № 16 станка, имело бы какой-нибудь смысл. Но зачем заставлять работать в таком месте, где труд дает плохие результаты, когда есть под боком места, где тот же труд дал бы результаты вдесятеро лучше? Если бы крестьяне были поселены в окрестностях Благовещенска, разве это не было бы выгоднее правительству? Правительство и теперь еще их кормит, дает паек и долго еще будет кормить, а если б они были поселены около Благовещенска, то продавали бы уже хлеб, и как бы пригодился этот хлеб теперь, когда погибло от бури с лишком 100 000 пуд. муки. В самом деле, смешно даже доказывать, что гораздо выгоднее обществу, если человек трудится над тем, что приносит хороший доход, чем над тем, от чего он, потратив втрое более сил, получит вдесятеро менее дохода. Мы долго думали, какие соображения могли бы быть причиною заселения этих мест. Почтовая гоньба? Заготовление дров? Но разве пять, шесть, на некоторых станках десять семей ссыльнопоселенцев, крестьян-казаков или же солдат не могут содержать почтовой гоньбы и заготовлять дрова (от 50 до 100 саж. в год)? Разве не было бы выгоднее увеличить производство хлеба на Амуре поселением нескольких сот семей на удобных местах, и удешевить хлеб, а затем хотя бы постоянно давать этот паек пяти-шести семьям, чем постоянно же кормить целые деревни пайком (причем пуд муки обходится около 1 р. 50 к.)?
Современная летопись. — 1863. — № 45. С. 4–7.
[IX] Из Иркутска
19-го февраля 1864 г.
После страшной засухи, которая, начавшись с лета 1862 г., продолжалась до середины июня 1863 г., полили в Забайкалье и на Амуре страшные дожди; в конце июля и начале августа задули на Амуре сильные низовые ветры, и дожди пошли проливные, не переставая около трех недель. Наконец, 4-го и 5-го августа пронесся по Амуру страшнейший ураган, который разбил в разных местах 48 барж с мукой, крупой, мясом, солью и разными припасами для Николаевска и для крестьян, поселенных между Хабаровкой и Николаевском. Потеря, за вычетом всего спасенного, оказалась огромная: около 100 000 пудов муки, 12 000 п. крупы и 23 000 п. разного груза — мяса, гороха, масла, холста, сукна и т. п. На разбитых рейсах[43] удалось спасти очень немногое, так, например, из 54 000 п. груза спасено было не более 10 000 п., и только на одном рейсе, хотя баржи и залило водой, но их удалось вытащить, отлить воду и спасти груз, состоящий из муки; мука же, как известно, от воды покрывается только сверху корою не толще вершка, а далее не пропускает воды.
Ряд неудач, претерпеваемых сплавом (который только в 1862 г. дошел благополучно), невольно заставляет задуматься о средствах избегнуть этих неудач. Задача эта не так легка, как кажется с первого раза. Во время моего приезда в Россию зимою нынешнего года мне не раз случалось слышать самые поверхностные разрешения этого вопроса от лиц, интересующихся амурскими делами, но совершенно незнакомых с Амуром, воображающих его речкой вроде Невы и готовых встретить рассказ о погибели 48 барж с недоверием, на том основании, что не может же разбиться столько барж на реке.
Поэтому постараюсь вкратце указать трудности этого вопроса.
Сперва продовольствие справлялось на Амур на баржах четырехугольных, чрезвычайно неуклюжих и глубоко сидевших (говорят, около двух аршин). При этом имелось в виду, что на месте эти баржи пойдут на постройку домов. В первые годы приобретения Амура, по стечению счастливых случайностей, воды было много, и эти грузные постройки счастливо проходили Ингоду; но понятно, как трудно было таким баржам отбиваться от утесов и протоков, куда их заносило течением, как трудно было им сниматься с мелей и как трудно причаливать к берегу. Причаливание к берегу производится очень оригинальным образом: выбирается мягкий, приглубый берег, и баржа прибивается к нему, очень медленно изменяя направление движения с помощью носового и кормового весел, когда она идет уже возле самого берега, тогда или соскакивает кто-нибудь на берег, или съезжают на лодке с причальным канатом, завертывают его за дерево, куст, камень, и канат «травят», т. е. отпускают постепенно. Понятно, что на быстрой Ингоде чрезвычайно трудно остановить быстро несущуюся баржу; оттого иногда канат лопается и баржу уносит вниз уже без лодки и нескольких людей, сошедших на время причаливания. Тогда она причаливает там, где Бог поможет; иногда бывают и раненые от лопающихся канатов. Понятно, как при таком способе причаливания трудно было управиться с четырехугольной баржей, которую при приближении одним углом к берегу постоянно вертело течением. Впоследствии сделали шаг вперед, баржи стали делать пятиугольными, — вроде утюгов, но все-таки чрезвычайно тяжелыми и неуклюжими. Наконец, теперь баржи строятся с закругленным носом и кормой, плоскодонные, разумеется, с крышей, и довольно свободно могут управляться семью или восемью рабочими, нагруженные 400–500 пуд. груза, с 7-ю человеками и провиантом для них на два или три месяца, они сидят около 14–16 вершков.
Эти баржи несравненно лучше прежних, но все-таки не пригодны для плавания по Амуру. При постройке их приходится иметь в виду несколько совершенно несовместимых условий, зависящих от того, что имеются в виду две совершенно несходные реки: Ингода, узкая, горная река, быстрая, но мелкая, для которой самая большая осадка может быть в аршин[44], и Амур, ниже впадения Сунгари, — огромная, широчайшая река, с морским характером, — бурями, крутыми валами, которые разбивают ныне строящиеся баржи в щепки.
Но кроме того, приходится принимать в соображение еще и то, что баржи строятся для того, чтобы сделать один только рейс до Благовещенска или Николаевска, где продаются за 25 рублей.
Вот каким трем несовместимым условиям должны удовлетворять они: мелкая осадка, прочность и дешевизна.
Так как при постройке барж приходится стремиться к тому, чтобы удовлетворить всем трем условиям, то баржи выходят и грузно сидящими, — настолько, что в нынешнем году они стояли с месяц в 12 верстах от Читы, не имея возможности тронуться — и дорогие, и не прочные, что доказал опять опыт нынешнего года.
В Забайкалье и на Амуре приходится слышать много толков о сплаве, при этом существуют три различные мнения: одни утверждают, что сплав может и должен производиться по-прежнему, что если сплавы разбивались прежде, то это происходило от неопытности; если же сплав разбит в прошлом, 1863-м году, то это от случая, от необыкновенной бури. Действительно, такие бури бывают редко, но дело в том, что баржи не выдержали бы и более слабой бури, наконец, кто же поручится, что такой бури не будет и в будущем году? Нельзя же подвергать край риску в одно прекрасное лето остаться без хлеба, да и, наконец, слишком накладно будет переносить часто подобные потери.