Петр Кропоткин – Корреспонденции из Сибири (страница 17)
Гораздо основательнее, кажется с первого взгляда, мнение других, утверждающих, что гибель барж случилась от того, что они могли тронуться из Читы не в апреле или мае, когда река очистилась от льда, а только в середине июня, когда прибыла вода; оттого, несмотря на необыкновенно скорое и благополучное плавание, они попали на низовья Амура, — около Хабаровки, — в начале августа, т. е. в то время, когда преимущественно бывают на Амуре бури. Поэтому предлагают всегда иметь в Николаевске годовой запас всего необходимого, и если баржи по недостатку воды весною выйдут поздно из Читы, то не посылать их далее Благовещенска, где они должны перезимовать и идти в Николаевск лишь с раннею весной будущего года.
Действительно, тут есть доля правды. Бури преимущественно бывают осенью, но они бывали и в мае, и одной такой бури достаточно, если не для того, чтобы оставить Николаевск без провианта, то для того, чтобы подвергнуть его многим лишениям, так как трудно иметь годовой запас решительно всего необходимого. Кроме того, заготовление этого двойного запаса в один год и постройка магазинов для хлеба, зимующего в Благовещенске, потребовали бы больших единовременных затрат, а на такие деньги можно бы завестись пароходами и железными баржами.
Вообще, если баржи не в состоянии выдерживать амурских бурь, то как же посылать их с риском подвергаться этим бурям? Но дело в том, что это убеждение во многих не вкоренилось еще, и эти лица ждут объяснения гибели барж в других обстоятельствах, совершенно второстепенных. Так например, моряки задают вопрос, были ли у баржи якори и, получив отрицательный ответ, говорят: «Еще бы, как же можно плавать без якорей? Якорь — первое условие плавания». Мы не можем отрицать пользы якоря, — во многих случаях сплавщик оценит всю его пользу, мало того, при ветре, довольно сильном (но не буря), якорь незаменим — но во время бури он нисколько не поможет: в одном рейсе баркас (баржа в малом виде) стоял на якоре не у берега, а ближе к середине реки (на том основании, что волнение сильнее у берега от взаимного усиливания волн, идущих к берегу и возвращающихся от него). Волны так стали разбивать баркас, что рейсовый начальник едва успел приказать притянуть его к берегу, чтобы, если он разобьется, то по крайней мере люди могли бы спастись. Моряку якорь необходим, чтоб удержать судно на известном месте, но моряк забывает, что он имеет дело с посудой, которая не боится собственно волн, которую волны не расшатают, а баржа такая посуда, которая их боится. Баржи гибли не от того, чтоб их ударяло в берег и разбивало этими ударами, а просто не выдерживали волнения: баржа расшатывалась, доски в бортах «просто ходили», по выражению сплавщиков, вследствие этого конопать вышибалась, и в это отверстие, в палец шириною, вливалась вода; кроме того, доски в бортах расшатывались на стыках (там, где кончается одна доска по длине и начинается другая), течь становилась так сильна, что люди не успевали отливать воду, — баржу заливало; или же сносило крышу и заливало баржу сверху, или же подламывало ее посередине там, где приподнимало валом, нос же и корма висели чуть не над бездной. Якори, необходимые в других случаях, тут ровно бы ничему не помогли. — Другие обвиняют рейсовых начальников за неуменье выбрать место для остановки[45]. Но рейсовые начальники причаливались в тихую погоду у удобного, по-видимому, берега. Ночью поднимался такой ветер, не совсем низовой, что баржи прибивало к берегу, им не было возможности отойти, переменить место, так как они движутся только силою течения, которое на низовьях Амура довольно слабо и пасует перед сильным низовым ветром. Что же им оставалось делать? Ждать результатов бури. Во время же бури трудно было спасать гибнущие баржи: если б одна или две из них подвергались опасности, тогда можно бы было собрать народ со всех остальных и отливать воду. Но их стало заливать почти одновременно, — отовсюду бежали к рейсовому начальнику старшие с криками: «В[аше] Б[лагородие], номер такой-то тонет, такой-то номер заливает, крышу сорвало» и пр., и пр. К тому же это было ночью при проливном дожде; чтобы попасть с берега на баржу, надо было спуститься в воду, рискуя в темноте быть залитым валом или получить удар от бросаемой баржи; на мокрой крыше ее нельзя было держаться, — как тут спасать груз? Будь рейсовые начальники в десять раз опытнее, они все-таки ничего бы не придумали.
Одним словом, прежде всего необходимо прийти к убеждению, что сплавы разбиваются не от случая, не от неопытности рейсовых начальников, а от того, что ныне строящиеся баржи положительно не пригодны для плавания по Амуру, что они слишком слабы, что достаточно бури гораздо слабейшей, чем та, которая была в нынешнем году, чтобы разбить и более барж. Тогда возникает вопрос, отчего же баржи слабы? Построены ли они небрежно, или нельзя их иначе строить?
Хотя мы выскажем желание, чтобы баржи (если уж оставаться при прежней системе сплава) строились прочнее, и убеждены в возможности этого, потому что лишних 10 пуд. железных скреплений не увеличит осадки баржи, и чтобы сплав лучше снаряжался лодками, топорами и многим другим, — но с другой стороны, тут же оговоримся, что хотя бы баржи строились идеально хорошо при условиях, ныне принимаемых в соображение, при легкости, дешевизне и прочности они все-таки будут разбиваться в щепки от амурских бурь; амурская же буря, как, например, буря 4-го и 5-го августа прошлого года, бывает так сильна, что пароходы «Телеграф», «Лена», «Казакевич» и др., разбросанные на протяжении более 1000 верст, едва могли спастись, несколько раз переменяя место во время бури, первый же пароход должен был во все это время держаться под парами, так как якори не могли удержать его.
Одни только железные баржи могут выдержать подобную бурю, — железные, буксируемые пароходами, — и производство сплава на таких баржах есть единственный исход.
Но… тут-то и встречается камень преткновения. Для того, чтобы иметь достаточное количество барж и пароходов, чтобы поднять весь сплав, необходима единовременная затрата капитала, которую местными средствами, конечно, невозможно сделать. Сделать же ее необходимо и немедленно, — не рискуя еще раз потопить в Амуре груза на несколько сот тысяч рублей и в минуту необходимости оставить Николаевск без хлеба и припасов. Решиться на такую затрату надо тем более, что она не будет слишком велика, так как и теперь уже постепенно заводится несколько пароходов с железными баржами.
При этом нельзя умолчать о том, что сперва необходимо нам самим твердо проникнуться убеждением, что невозможно плавить хлеб в Николаевск на одних и тех же судах как по Ингоде, так и по Амуру. Это убеждение до сих пор не довольно твердо вскоренилось во всех, иначе бы, конечно, хотя часть груза сплавлялась бы на пароходах, имеющих железные баржи. Таких пароходов летом 1863 г. имелось уже три[46], а между тем ни один из них не помогал сплаву (до тех пор, пока сплав не разбился), а стосильный пароход «Амур» должен был развозить ненужный дубовый и ореховый лес да почту, потому что думалось, что ничего, — Бог поможет, сплав дойдет благополучно.
Современная летопись. — 1864. — № 14. — С. 11–13.
[X] Из Иркутска
31-го марта 1864 г.
Во время моего возвратного пути с Амура в августе и сентябре прошлого года Амур представлял печальную картину: сплав был разбит, крестьяне, не имевшие своего хлеба, сильно приуныли, сено все снесло, и приходилось снова косить на новых местах, — по хребтам в лесах, — «а много ли его в лесу в день-то насобираешь?» Амур разлился страшным образом, — иногда мы видели перед собою целое озеро грязной воды в несколько верст шириной, озеро, из которого кое-где торчали деревья и кустарники затопленных островов. Вода же все прибывала: навстречу неслись нам бревна, деревья, вырванные из берегов, и обломки барж[47]. Картина была грустная. В Хабаровке мы узнали, что такое же наводнение, немногим уступающее наводнению 1861 года, было и на Уссури: восемь станиц, говорили нам, залиты водою.
Выше Хабаровки расположен амурский пеший батальон (казачий, разумеется). Наводнение и тут было громадное, — многие станицы были совершенно затоплены; мало того, пашни казаков, которые после 1861 года распахали землю на новых местах, тоже были залиты водою Амура или побочных речек, деревни торчали оазисами посреди целых озер, даже в больших станицах, как Михайло-Семеновская, сообщение между домами производилось с помощью плотов и лодок. В Михайло-Семеновской теперь находится батальонный штаб, который прежде, кажется, предназначался в станицу Екатерино-Никольскую. Эта последняя, стоящая на высоком берегу, в хорошем месте, показалась неудобною. Из каких-то стратегических целей, будто бы для того, чтобы командовать устьем реки Сунгари[48], батальонный штаб и несколько чугунных орудий были расположены в станице Михайло-Семеновской, где выстроены канцелярия, школы и т. п. Все это было бы очень хорошо, но теперь оказалось, что и станицу, и штаб, и орудия, стоящие на берегу, все топит во время наводнений, и потому теперь, вероятно, придется переносить батальонный штаб в станицу Екатерино-Никольскую.